— Точного адреса нет. Но дорога была от управления не прямая. Мы шли дворами, потом трамвай. Или наоборот. Рядом была вывеска зубного врача... нет, не рядом, дальше. Часовая мастерская в проходном дворе. Дверь с улицы, но задняя комната выходит во двор. Витрина маленькая. Лапшин сказал: «у тех, кто привык хранить чужое время».

— Красиво говорит ваш Лапшин, — буркнул Кравцов. — Адрес бы лучше говорил.

— Проверьте мастерские Лешина. Часовщик. Василий. Проходной двор. Трамвайная линия. Старые часы в витрине. Если Лапшин не дурак, тайник не в квартире и не в управлении. Его уже искали бы там.

Кравцов смотрел на него так, будто пытался определить, где заканчивается память, а где начинается опасное сочинительство. Потом всё же повернулся к двери.

— Сидеть. Никуда не падать.

— Кравцов.

Он остановился.

— Если место настоящее, туда могли прийти уже не только мы.

Старший лейтенант обернулся.

— Это я без вас понимаю.

— Нет. Не просто пришли. Лапшин мог оставить тайник с условием. Если дело против меня начало рушиться, Счетовод должен зачистить то, что связывает протокол с маршрутами. После Берёзовской и Лосева они уже поняли, что старая схема сбилась. Значит, мастерскую надо брать не громко, а с наружным кольцом. Кто-то может наблюдать, придут ли за тайником.

Кравцов несколько секунд молчал. Потом кивнул — почти незаметно, но всё же кивнул.

— Вот теперь похоже не на бред.

Он вышел. И снова началось ожидание, которое за эти дни стало отдельной комнатой внутри всех комнат. Руднев сел. Потом встал. Потом снова сел. Он пытался восстановить путь к мастерской, но память давала только фрагменты: трамвайный звон, мокрый воротник плаща Лапшина, часы без стрелок в витрине, старик за стойкой, запах масла. И ещё — короткая фраза, которую он вспомнил не сразу. Лапшин тогда сказал: «Если меня начнут искать по служебным адресам, значит, я уже проиграл. Если по часовщику — значит, ещё нет». Павел тогда, кажется, резко ответил: «Вы говорите как человек, который заранее готовит собственное исчезновение». Лапшин посмотрел на него поверх очков и сказал: «Я готовлю не исчезновение, Павел Андреевич. Я готовлю возможность не поверить тому, что обо мне напишут».

Эта фраза заставила Руднева сесть неподвижно. «Не поверить тому, что обо мне напишут». Лапшин знал. Не всё, возможно, но достаточно. Знал, что будет протокол. Знал, что признания могут появиться раньше истины. Знал, что их с Павлом попытаются закрыть как готовую связку. И если он оставил тайник у Лешина, там могли быть не доказательства невиновности в чистом виде, а нечто более важное — доказательство того, что сама версия вины была подготовлена заранее. Такое доказательство могло спасти не только Руднева. Оно могло впервые показать контур Счетовода.