— Вы.
Он показал служебный портрет Павла Руднева. Не избитого. Сухое молодое лицо, прямой взгляд, форма, застёгнутая на все положенные пуговицы. На обороте была пометка красным карандашом, но капитан пока не дал её прочесть.
— Лосев.
Вторая фотография. Аркадий Петрович Лосев, в кабинете, кажется, снятый неофициально или вырезанный из группового снимка. На обороте тоже пометка.
— Орлова.
Нина Сергеевна Орлова. Руднев впервые увидел её лицо не в рваной памяти Павла, а на фотографии. В жизни, по воспоминанию, она казалась старше от усталости; на снимке была моложе, с тёмными внимательными глазами, строгим ртом и той самой прядью у виска, которую фотограф, видимо, не успел или не захотел убрать. Снимок был служебный, но в нём было что-то очень живое. Андрей почувствовал странную неловкость, будто смотрит на человека, который знал прежнего Павла ближе, чем он сам.
— Жданов.
Майор Николай Ильич Жданов, широкое лицо, уверенный подбородок, глаза человека, привыкшего повышать голос раньше, чем слушать. На обороте, вероятно, тоже была пометка.
— Ещё несколько лиц, пока устанавливаем. Лапшина фотографии нет.
— Потому что тайник его, — сказал Руднев. — Или потому что его фотографию забрали первой.
Капитан кивнул.
— Возможно.
Кравцов положил перед Рудневым отдельный лист, уже переписанный рукой оперативника или снятый как копия. На нём была фраза, найденная в тайнике. Написана она была неровно, скорее торопливо, но узнаваемо? Руднев не знал почерка Лапшина достаточно хорошо. Или Павел знал? В груди что-то отозвалось, когда он увидел наклон букв. Да. Похоже. Не стопроцентно, но похоже.
«Не верить протоколу. Счетовод в своих».
Руднев долго смотрел на эти слова. Они были короткими, почти грубыми по сравнению с прежними витиеватыми фразами Лапшина. Не верить протоколу. Какому? Его? Лапшина? Орловой, который ещё только может появиться? Любому, слишком быстро составленному? «Счетовод в своих» — не «среди своих», не «у своих», а именно «в своих», как заноза в теле, как болезнь внутри ткани, как функция, встроенная в порядок. Это было страшнее простого предательства. Немецкий агент с рацией — враг снаружи, даже если прячется внутри. Счетовод «в своих» означал, что враг пользуется не только чужими деньгами и шифрами, а внутренними привычками системы: торопить, закрывать, не признавать ошибок, искать удобного виновного, верить бумаге больше, чем человеку.
— Это его? — спросил капитан.
— Похоже, — сказал Руднев. — Но я не могу уверенно подтвердить почерк.
— А смысл?
— Смысл его.
Кравцов сел напротив.