Руднев взял лист. Будущее снова стояло рядом, огромное, тёмное, неназванное. Вязьма. Брянск. Октябрь. Но теперь между ним и будущим лежала не только его невозможная память. Лежала папка «Завтра», закрытый контур, чистый журнал, решение использовать группу дальше и первый удар по прикрытию Крамаренко.
Этого было мало.
Но достаточно, чтобы начать следующий день.
— Давайте карту, — сказал Руднев. — И первичные цифры. Не сводку.
Нина уже раскрывала папку.
Кравцов посмотрел на него и тихо, почти без насмешки, произнёс:
— Почему вам верить, Павел Андреевич?
Руднев взял карандаш.
— Не надо.
И начал проверять основания.
Глава 39. Арест Счетовода.
Крамаренко начал уходить не сразу после закрытого разговора, и именно это почти спасло его. Слишком быстрая попытка бегства выглядела бы признанием, а Савелий Петрович был человеком, который редко позволял событию выглядеть грубее, чем необходимо. После отстранения от московских материалов, сводки одиннадцатого июля и доступа к чистому журналу он не пришёл в ярость, не попытался ворваться в кабинет Зорина, не начал звонить всем подряд, не исчез из здания под предлогом болезни. Он продолжал работать в тех пределах, которые ему оставили, вежливо сдавал папки, уточнял порядок временного замещения, передавал дела Кротову и даже попросил письменного разъяснения, какие именно материалы он больше не имеет права видеть, чтобы «не допустить непреднамеренного нарушения режима». Это было так аккуратно, что у Кравцова от одного пересказа заболели зубы. Ратников сказал, что именно поэтому наружное наблюдение не снимается, а расширяется. Руднев промолчал. Он уже понимал: Крамаренко не тот человек, который бежит от опасности. Он тот, кто сначала создаёт документ, объясняющий, почему его движение не является бегством.
Первый след появился через Жданова.
Майор Николай Ильич Жданов за последние недели успел несколько раз побывать в положении то подозреваемого, то свидетеля, то полезного дурака, то человека, который сам до конца не понимал, сколько раз его подпись превращали в чужую дверь. Он не был невиновным в чистом, удобном смысле. Он боялся за карьеру, пытался прикрыть собственные просчёты, ссылался на срочность, подписывал то, что надо было проверить, и слишком охотно принимал гладкие формулировки Сурина, когда они снимали с него необходимость спорить наверх. Но Жданов не был Счетоводом. Он не управлял кругом, не продавал сведения немцам, не создавал язык без ответственности. Он был одним из тех, кого Лапшин назвал страшной серединой: человек, уже подписавший неправильное, а потом боящийся признать, что его ошибка могла стоить людям жизни. На таких Счетовод держался не меньше, чем на прямых предателях. Их страх был хорошей чернильницей.