Он снова подошёл к зеркалу. В комнате стало темнее, и отражение было хуже видно. Лицо Павла Руднева смотрело из мутного стекла так, будто спрашивало не «кто ты», а «что ты теперь будешь делать с моей жизнью». Андрей не нашёл ответа. Он поднял чужие руки, посмотрел на бинты, на распухшие пальцы, на кровь, проступившую у края повязки. Эти руки не принадлежали ему, но больше никаких у него не было.
— Найду, — сказал он едва слышно.
Кого — Лапшина, Счетовода, себя самого, дорогу домой или хотя бы основание собственной новой жизни — он не уточнил. За дверью стоял конвоир, в здании ходили следователи, на линиях двигались эшелоны, немцы шли на восток, а в особых папках, возможно, уже появлялись первые строки о нём. Но впервые после пробуждения в подвале он почувствовал не только ужас, но и долг. Не высокий, не красивый, не плакатный. Долг перед тем человеком, чьи руки теперь были его руками, перед теми, кто сидел в эвакуационных вагонах, перед Лапшиным, если тот ещё был жив, и даже перед Андреем Соколовым, который в прежнем мире слишком часто понимал и слишком редко мог что-то изменить.
Теперь мог.
И это было страшнее, чем беспомощность.
Глава 4. Лосев молчит.
Аркадия Петровича Лосева привезли не сразу. Сначала в здание вошли его вещи: папка с обгоревшими краями, свёрток документов, пахнущий печной золой, карта железнодорожных узлов с карандашными пометками, два пропуска на разные служебные входы, тонкий блокнот в чёрной клеёнчатой обложке и пистолет, завернутый в тряпку так аккуратно, словно даже после задержания его владельцу оставили право на чиновничью опрятность. Эти предметы положили на стол в кабинете капитана, и вокруг них сразу возникла особая тишина. Люди в комнате говорили, двигались, докладывали, но центр тяжести сместился с живых на вещи. Вещи не кричали, не требовали начальство, не ссылались на допуск и важность эвакуационной работы. Они лежали молча, и это молчание было опаснее любых объяснений. Обгоревшая бумага, если её успели вытащить из печи, всегда говорит не только тем, что на ней сохранилось, но и тем, что кто-то очень хотел, чтобы она исчезла.
Руднева привели туда под охраной, хотя формально он уже не сидел в подвальной комнате допроса. Два конвоира шли по бокам, Кравцов сзади, и это расположение напоминало ему: его перемещают не как сотрудника, а как предмет, временно допущенный к другим предметам. Он успел немного поспать после главы с чужими руками, если короткий провал на железной койке можно было назвать сном. В теле осталась тяжесть, похожая на мокрую шинель; голова болела глухо и равномерно; губа снова треснула, когда он попытался умыться; пальцы под бинтами пульсировали, но уже не так яростно, как сразу после развязки. Врач велел не писать, не нервничать и лежать. Капитан велел смотреть, думать и говорить. В этом здании медицинские рекомендации уступали место служебным без борьбы, как слабый свидетель перед заранее подготовленным протоколом.