Руднев лёг на койку и закрыл глаза. Ему вспомнилась фраза Лапшина: «Если дошло до Москвы...» Дошло. Не всё, не полностью, не без потерь, но дошло. И вместе с этими материалами до Москвы дошло то, что прежний Павел, возможно, не успел сказать, а Андрей теперь должен был не испортить лишним знанием.
Ищите не того, кто подписывает.
Ищите того, кто исправляет до подписи.
Впервые за долгое время Руднев почувствовал, что у них есть не только враг и страх, но и направление. Оно было тонким, как царапина на черновике, но иногда именно царапина показывает, где чужая рука прошла раньше подписи.
Глава 14. Майор Жданов.
Николая Ильича Жданова ждали в Москве так, как ждут не подозреваемого, а неудобное объяснение. В этом была тонкая разница, которую Руднев уловил ещё до того, как майор эвакуационной линии появился в здании. Когда ждали Лосева, воздух вокруг дела был настороженным и почти хищным: чиновник с маршрутами, сгоревшие бумаги, пистолет, карта узлов, слишком своевременные правки, слишком гладкие ответы. Когда говорили о Мещерякове, в голосах появлялась сухая служебная злость: следователь, протокол, попытка вывести Орлову, заранее напечатанное признание, доступ к делу, желание закрыть человека быстрее, чем сойдутся факты. Но Жданова ждали иначе. О нём говорили раздражённо, тяжело, с той внутренней неловкостью, с какой говорят о своём человеке, который, возможно, не предатель, но чьё упорство, глупость или карьерный страх уже обошлись слишком дорого. Его не хотелось сразу записывать в сеть Счетовода, потому что тогда сеть оказывалась ещё ближе к нормальной работе аппарата. Но и оставлять его просто вспыльчивым майором, который писал рапорты на упрямого младшего лейтенанта, уже было невозможно.
После ячейки семнадцать дело изменилось. Материалы Лапшина, микроплёнки с ранними вариантами сводок, строка о том, что искать надо того, кто исправляет до подписи, и загадочная пометка «Завтра — в особую папку» вывели расследование из области подозрений в область проверки механизма. Теперь Москва смотрела не только на людей, но и на места, где человек превращался в функцию. Лосев был «Путь». Орлова — «Мост». Мещеряков — «Следствие». Жданов в блокноте Лапшина проходил как «Рапорт». Это обозначение было почти унизительным в своей точности. Не заговорщик. Не агент. Не куратор. Рапорт. Человек, чья служебная жалоба создала основание для того, чтобы на Руднева можно было смотреть не как на сотрудника, обнаружившего закономерность, а как на опасного паникёра, мешающего эвакуации. Человек, который своим раздражением и авторитетом подпёр будущий протокол. Возможно, сам того не понимая.