Теперь у него было ещё одно основание: второй доклад. Проверить источник версии. Кто первым написал, что он провокатор. Кто дал автору сведения. Кто решил, что спасённая Берёзовская может быть доказательством вины. Кто умеет так писать, чтобы ложь становилась осторожностью, а осторожность — параличом.
Руднев не знал, доживёт ли до ответа. Но впервые после прибытия в Москву он понял: Счетовод боится не его самого. Счетовод боится проверки, которая доберётся до первого места подмены. Значит, туда и надо идти.
Даже если дорога проходит через Лубянку.
Глава 11. Комната без окон.
Комната без окон оказалась хуже подвала. В подвале у страха была честная, грубая форма: лампа в лицо, стол, следователь, верёвки, кровь во рту, протокол, который ждёт подписи. Там всё было прямолинейно до первобытности, даже если за прямолинейностью пряталась чужая сложная схема. В подвале человек понимал, чего от него хотят: признания, слома, удобной строки внизу листа. Московская комната, куда Руднева поместили после второго доклада, ничего не требовала так явно. В ней не было лампы, наклонённой в лицо. Не было револьвера на столе. Не было следов свежей крови на полу. Она была чистой, сухой, почти нейтральной. Железная койка, стол, два стула, матовое стекло высоко под потолком, дверь с глазком и замком, который щёлкал не громко, а очень уверенно. Но именно эта чистота делала её страшнее. Здесь человека не ломали сразу. Здесь его разбирали.
Первый московский допрос начался не вопросом о вине, а просьбой назвать мать. Руднев даже не сразу понял, к чему это. Перед ним сидели трое: Ратников у края стола, как человек, который формально присутствует, но на самом деле контролирует всё пространство; сухой седоватый сотрудник с узким лицом и аккуратными руками, представившийсяполковым комиссаром внутренней проверки Гордеевым ; и ещё один, моложе, в очках, с кипой листов, медицинской справкой и несколькими тонкими папками. Кравцова в комнату не пустили. Это было сделано намеренно. Руднев понял: убрали того, кто уже видел Берёзовскую, Орлову, Лосева, поезд, попытку сигнала на станции; оставили людей, для которых он снова станет текстом, голосом, объектом сверки. Ратников, правда, видел многое, но Ратников не был защитой. Он был условием, при котором проверка не превратится сразу в уничтожение.
— Фамилия, имя, отчество матери, — повторил Гордеев.
Руднев моргнул. Глаза после бессонной ночи резало, голова гудела, но вопрос был простым. Слишком простым. Андрей Соколов не знал ответа. Павел Руднев должен был знать. Где-то в глубине чужой памяти шевельнулась маленькая комната, корыто, красные руки, кашель, фраза про бедность. Имя. Имя, чёрт возьми. Не «мать Павла», не образ, не запах мокрого белья. Имя.