Позже вошёл Ратников. Один. Он не стал садиться.
— Завтра начнутся московские допросы. Не такие, как у Кравцова.
— Мягче?
— Опаснее. Вас не будут бить без необходимости. Вам будут давать говорить. Много. Потом сравнивать с собой, с прежним Рудневым, с документами, с медицинским заключением, со вторым докладом. Любая лишняя подробность станет вопросом. Любой провал — тоже.
— Что мне говорить?
— Правду, которую можно проверить. Молчать о той, которую проверить нельзя, если она не спасает жизнь немедленно.
Руднев посмотрел на него.
— А если непроверяемая правда объясняет всё?
— Тогда она вас уничтожит быстрее, чем ложь.
Это было почти прямое предупреждение, хотя Ратников не знал, о какой правде говорит. Или догадывался, что у Руднева есть уровень, которого тот не раскрывает. В любом случае совет был ясен: не говорить о будущем. Пока. Возможно, никогда.
— В центре мне не поверят, — сказал Руднев.
— В центре никому не верят. Это не личное.
— Но могут использовать.
— Да.
— Проверять.
— Да.
— Не разглашать.
— Если повезёт.
Ратников направился к двери, но остановился.
— И ещё. Не пытайтесь понравиться. Не пытайтесь выглядеть незаменимым. Незаменимых убирают первыми, если они неуправляемы. Будьте полезным настолько, чтобы вас держали живым, и ограниченным настолько, чтобы не решили, что вы опаснее Счетовода.
— Тонкая линия.
— Толстых у вас больше нет.
Он ушёл. Руднев остался в полутьме. Где-то за стеной шла Москва. За другими стенами читали второй доклад, первую особую папку, медицинскую справку, донесение о сорванной остановке, материалы по Берёзовской. Возможно, в это же время кто-то уже писал третий лист, где всё происходящее получало ещё одну версию. Война версий не имела ночи. Бумага не спала.
Руднев закрыл глаза. Перед ним снова возникли фары на мокрой дороге, потом лампа в комнате допроса, потом Нина Орлова перед готовым признанием, потом тонкая папка второго доклада. Все эти образы соединялись одной мыслью: человека можно убить не только ударом, не только пулей, не только приговором. Его можно убить объяснением. Объяснить так, что он станет предателем, провокатором, ошибкой, источником паники, удобной фигурой, которую надо убрать ради порядка. И если Счетовод умел объяснять людей так же, как объяснял маршруты, значит, бороться с ним придётся не только за эшелоны, но и за право реальности называться реальностью.
Он повернулся на бок, осторожно, чтобы не задеть рёбра, и нащупал во внутреннем кармане записку капитана. Бумага была на месте.
Основание приказа — сводка НКПС от 11 июля.
Проверить источник.