Ратников внимательно смотрел на него.

— Это надо записать.

— Записывайте.

— Вы сами.

Руднев посмотрел на свои перебинтованные пальцы.

— Плохо выйдет.

— Тем лучше. Почерк важен.

— Чтобы проверить, я ли пишу?

— Разумеется.

Он подвинул лист и карандаш. Руднев взял карандаш медленно, с трудом. Пальцы сразу отозвались болью, но он заставил их держать. Начал писать. Буквы получались неровными, местами слишком крупными, рука дрожала, но почерк Павла всё равно проступал через травму, как прежняя жизнь через новую. Он написал:

«Нельзя считать всякую ошибку вредительством. Это остановит работу и поможет противнику. Искать следует не ошибку саму по себе, а повторяемое направление ошибки, её выгоду для врага и наличие заранее подготовленного виновного или объяснения. Счетовод действует там, где ошибка выглядит естественной, но её последствия слишком удобны».

Он отложил карандаш. Ратников взял лист, прочитал.

— Лучше, — сказал он. — Это можно использовать.

— Опять использовать.

— У вас обида на это слово?

— У меня есть личный опыт превращения в основание.

— Тогда привыкайте делать то же самое с мыслями. Мысль, которую нельзя использовать, в нашем деле бесполезна.

Руднев хотел возразить, но не стал. В прежней жизни Андрей мог бы спорить об этике, о человеке, о достоинстве, о том, что не всё измеряется полезностью. Здесь такие слова не исчезали, но должны были выживать иначе. Чтобы спасти достоинство человека, иногда нужно было сначала спасти эшелон, документ, свидетеля, номер регистрации. Высокие слова без проверяемого действия превращались в дым.

В дверь постучали. Вошёл Кравцов. Его всё-таки допустили после отдельной сверки. Он выглядел злым, как человек, которого слишком долго держали снаружи собственной тревоги.

— Ну? — спросил он.

Ратников передал ему второй доклад. Кравцов читал быстро. На первом листе сжал челюсть. На разделе о Мещерякове тихо выругался. На фразе о «начатом признательном показании» поднял глаза на Руднева, потом снова опустил к бумаге. Когда дочитал, некоторое время молчал.

— Красиво, — сказал он наконец. — Сволочь писал не торопясь.

— Или несколько сволочей, — сказал Руднев.

— Что теперь?

Ратников ответил:

— Теперь мы дадим не опровержение, а план проверки. Если начнём спорить, утонем в формулировках. Если предложим действия, нас вынуждены будут либо разрешить, либо взять на себя ответственность за отказ.

— Какие действия?

Руднев сказал:

— Первое — источник сводки НКПС от одиннадцатого июля. Кто дал первичные данные по Берёзовской и Дубровке. Второе — регистрация моего протокола. Время появления номера, черновики, кто печатал, кто видел до допроса. Третье — все документы Мещерякова по Орловой до фактического объяснения. Четвёртое — поздняя правка по сто восемьдесят четвёртому составу. Кто сопровождал, кого внесли, что перевозили. Пятое — техническая остановка нашего поезда. Кто внёс её в график и на каком основании.