— Именно.

— Кто подписал?

Ратников не ответил сразу. Потом назвал фамилию, которую Руднев не знал. Но к фамилии приложил пояснение: один из сотрудников линии, связанной с проверкой эвакуационных материалов и внутренней безопасностью тыловых служб. Не самый верх. Но достаточно высоко, чтобы бумагу нельзя было отбросить как частную записку.

— Он Счетовод? — спросил Руднев.

— Если бы всё было так просто, я бы к вам не пришёл.

— Значит, либо его использовали, либо он часть круга.

— Либо он прав, — сказал Ратников.

Руднев поднял глаза.

— Вы допускаете?

— Я обязан. И вы тоже должны. Иначе начнёте верить в собственную версию как в молитву. Это убивает быстрее пули.

— Если этот доклад примут, меня закроют.

— Возможно.

— А особую папку?

— Не закроют. Но ограничат. Переведут в проверку провокации. Это значит, что каждый ваш следующий вывод будет рассматриваться прежде всего как возможная попытка дезорганизации. То есть вы всё ещё сможете говорить, но любое слово будет начинать путь не с вопроса «что проверить?», а с вопроса «кому выгодно, чтобы мы это проверяли?».

— Это парализует.

— Да. На это и рассчитано.

Руднев откинулся на стуле. Голова кружилась. Он вдруг почувствовал смертельную усталость не от побоев, не от дороги, не от бессонницы, а от самой необходимости постоянно доказывать, что реальность не является ловушкой, хотя она действительно ловушка. Он хотел сказать: я из будущего, чёрт вас побери, я знаю, что будет, знаю цену ошибок, знаю, что страна выстоит, знаю, где ударит история. Но эта правда не спасла бы. Она только стала бы последней строкой второго доклада: подследственный демонстрирует бредовые утверждения о знании будущего, что подтверждает необходимость полной изоляции.

— Что мне делать? — спросил он.

Ратников ответил сразу, будто ждал именно этого вопроса:

— Не оправдываться.

— Это невозможно.

— Нет. Оправдываться — значит принять их поле. Они пишут: Руднев может быть немецким провокатором. Если вы начнёте доказывать, что вы не провокатор, вы будете звучать как провокатор, испугавшийся разоблачения. Они пишут: Лосев может быть честным чиновником. Если вы начнёте требовать посадить Лосева, вы будете выглядеть как человек, стремящийся убрать специалиста эвакуации. Они пишут: Орлову надо допросить полноценно. Если вы начнёте защищать Орлову, вы подтвердите личную заинтересованность. Поэтому — никаких оправданий. Только действия.

— Какие?

— Проверяемые. Не «я прав», а «проверьте источник сводки от одиннадцатого июля». Не «Орлова невиновна», а «сравните время регистрации пакета с фактическим временем появления протокола». Не «Мещеряков преступник», а «поднимите все черновики признаний, составленные им до получения объяснений». Не «Лосев лжёт», а «проверьте, какие из его правок создали ложное окно для Дубровки». Каждая фраза должна вести к проверке, которую можно провести без веры в вас.