Чем дальше Руднев читал, тем холоднее становилось внутри. Не потому, что доклад был грубым. Наоборот. Он был почти безупречен. В нём упоминалась Берёзовская, но как «один из эпизодов, который мог быть раскрыт заранее в рамках немецкой игры». Упоминалась Дубровка, но как «попытка вмешательства в маршруты на основании непроверенной аналитики подследственного». Орлова — как возможная сознательная связь Руднева и Лапшина, которую «необоснованно удерживают от полноценного допроса». Мещеряков — как добросовестный следователь, пытавшийся своевременно закрепить показания проходящего лица. Лосев — как специалист, в кабинете которого были изъяты рабочие материалы по должности, а попытка сжечь бумаги объяснялась «опасением утечки маршрутов при несанкционированном обыске». Старый протокол Руднева, выбитый под лампой и оставшийся без подписи, в докладе назывался «начатым признательным показанием, прерванным вследствие ухудшения состояния подследственного». Даже его травмы были использованы не как след насилия, а как возможное объяснение «неустойчивости показаний, склонности к построению схем и частичной дезориентации».

Он дочитал до конца и некоторое время не мог говорить. Перед ним лежала не просто ложь. Перед ним лежала версия мира, в которой всё пережитое ими за последние дни снова становилось понятным, аккуратным и опасно правдоподобным. Если человек не видел Берёзовскую за сорок минут до огня, не стоял в мастерской Лешина среди крови и часов, не слышал, как Лосев произнёс «Счетовод думает итогами», не врывался к Мещерякову с готовым протоколом Орловой, не ловил сигнал на промежуточной станции, — он мог прочитать этот второй доклад и сказать: да, осторожность необходима. Да, подследственный странен. Да, не стоит позволять ему дезорганизовать эвакуационный аппарат. Да, возможно, он немецкая приманка. Да, проверьте, но сначала изолируйте, ограничьте, не допускайте к материалам и не принимайте его слова как основание.

Счетовод действительно воевал версиями. Диверсии были только одним слоем. Бумага против бумаги — вот где решалось больше.

— Хорошо написано, — сказал Руднев наконец.

Ратников смотрел на него внимательно.

— Это первое, что вы говорите?

— Потому что это главное. Если бы писали грубо, было бы легче. Здесь всё почти правильно. Факты те же, вывод другой. Берёзовская была — но как заранее сданная фигура. Тайник был — но как подготовленный элемент. Орлова была — но как связь. Мещеряков был — но как добросовестный следователь. Лосев был — но как чиновник, которого подставляют. Даже моё состояние работает против меня. Это не попытка отрицать события. Это попытка изменить основание их смысла.