— Кравцов, — сказал он. — Та папка на платформе...
— Видел.
— Это он.
— Счетовод?
— Не знаю. Но это его способ. Не стрелять, если можно предъявить распоряжение. Не нападать, если можно изменить маршрут через бумагу.
Кравцов мрачно посмотрел на дверь.
— Ратников тоже так думает. Поэтому сейчас он не здесь, а грызёт того штатского и его бумагу.
— Если бумага правильная?
— Тогда будет хуже.
— Почему?
— Потому что неправильную бумагу можно объявить подлогом. Правильную придётся объяснять.
Это было сказано почти в духе Лапшина, и Руднев невольно подумал, что Счетовод уже изменил всех, кто с ним столкнулся. Даже Кравцов начал говорить не только о людях, но и об основаниях. Бумага перестала быть для него тупым инструментом. Она стала полем боя.
Вскоре Кравцова вывели. Руднев остался один. Одиночество московской комнаты отличалось от одиночества в местном управлении. Там за стеной были знакомые уже голоса, шаги Кравцова, короткие распоряжения капитана, ощущение дела, которое ещё горячо. Здесь тишина была плотнее, выше по званию. В ней слышалось не отсутствие людей, а их удалённое присутствие: где-то за стенами принимались решения, сверялись каналы, читались доклады, сравнивались подписи, и всё это происходило без него. Он был причиной части этого движения, но не участником. Особая папка ушла дальше. Его самого положили рядом, но пока закрыли.
Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? В комнате без окна время снова превращалось в служебную условность. Принесли еду — значит, один промежуток закончился. Пришёл врач — другой. Московский врач был моложе местного, внимательнее и неприятнее. Он осматривал Руднева не как избитого подследственного и не как нужный сломанный аппарат, а как объект проверки. Задавал вопросы о памяти, головокружении, боли, сне, слуховых и зрительных нарушениях. Проверял реакцию зрачков. Просил назвать дату, место службы, фамилии известных по делу лиц. На вопрос «какое сегодня число» Руднев ответил правильно только потому, что помнил сводку от одиннадцатого июля и отсчитывал дни по событиям. Врач записал что-то в карточку. На словах был вежлив, но за этой вежливостью чувствовалось: его интересует не столько здоровье, сколько пригодность.
— Рекомендуется наблюдение, — сказал он в конце. — Состояние после травмы головы может влиять на достоверность воспоминаний.
— Удобно, — ответил Руднев.
Врач поднял глаза.
— Что именно?
— Если вспомню не то, можно списать на травму. Если вспомню то, что подтвердится, можно использовать. Хорошая медицинская позиция.
Врач помолчал, потом закрыл папку.