Машина свернула к большому зданию, которое Руднев не успел рассмотреть полностью. Его вывели во внутренний двор, провели через боковой вход, потом по коридору, где пахло воском, пылью, табаком и тем особым холодом камня, который бывает в учреждениях, построенных не для человеческого облегчения. В коридорах было чище, чем в местном управлении, но от этого не спокойнее. Здесь меньше бегали и больше двигались точно. Меньше кричали и больше говорили так, чтобы каждое слово могло быть услышано тем, кто должен услышать. Люди смотрели на Руднева коротко, почти без любопытства. В Москве, видимо, привыкли к тому, что по коридорам ведут людей, о которых нельзя спрашивать.

Его поместили не в обычную камеру. Ратников сам проследил за этим, и Руднев заметил, что местные сотрудники не спорят, но запоминают. Комната находилась где-то внутри здания, без настоящего окна. Узкое матовое стекло под потолком пропускало мутный свет из соседнего служебного пространства, но не давало понять, день сейчас или ночь. Железная койка, стол, два стула, умывальник, закрытый шкаф, кнопка вызова за пределами досягаемости, дверь с глазком и двойным замком. Не подвал, не допросная, не больничная палата. Изолированное помещение для особого объекта — именно так сказал Ратников, когда отдавал распоряжения: «Не камера. Не общая. Без контактов. Питание проверять. Врач только из списка. Доступ поимённый. Все записи нумеровать». Рудневу не понравилось слово «объект», но после «груза» и «источника» оно уже почти не ранило. Человек быстро привыкает даже к тому, что его постепенно вынимают из человеческого языка.

Кравцова сначала не пустили внутрь. Он остался в коридоре спорить с московским сотрудником, и спор этот был совсем не похож на его обычную грубую манеру. Здесь Кравцов сдерживался, потому что понимал: на чужой территории его крик будет не силой, а поводом. Ратников сказал ему несколько слов тихо, после чего Кравцов всё же вошёл вместе с Рудневым, но только на несколько минут. Поставил на стол кружку воды, проверил, нет ли в комнате очевидных сюрпризов, посмотрел на дверь, на стены, на вентиляционную решётку, будто мог взглядом определить, откуда придёт следующая бумажная или физическая опасность.

— Вот и Москва, — сказал он.

— Я представлял иначе.

— Все представляют иначе. Потом привыкают к коридорам.

— Вы бывали здесь?

— Достаточно, чтобы не любить.

Руднев сел на край койки. Тело после дороги стало тяжёлым и чужим ещё сильнее, чем прежде. Казалось, каждый толчок поезда отдельно записался в рёбрах, позвоночнике, висках и пальцах. Он хотел лечь, но не позволял себе. В Москве лежачий человек слишком легко становился вещью.