Руднев закрыл глаза. В голове прозвучали четыре фамилии с Каменного. Потом поверх них легли восемь признаков, продиктованных Гордееву. Он не пытался заглушить фамилии методикой и не позволял фамилиям уничтожить методику виной. Одно должно было удерживать другое. Без человеческих имён анализ становился холодной бухгалтерией, слишком похожей на работу Счетовода. Без анализа имена становились только поводом для беспомощного раскаяния.
За дверью прошли шаги. Где-то далеко за стенами двигалась военная Москва. На железнодорожных линиях шли составы, диспетчеры принимали решения, машинистки печатали сводки, начальники спорили по телефону, люди сидели на чемоданах, заводские станки ехали на восток под брезентом, а самолёты противника искали узлы, где один удар даст наибольший ущерб. Где-то в этой бумажной и железной реке Счетовод, возможно, уже узнал о пожаре на Каменном и о том, что Руднев не сломался после первой ошибки. Возможно, готовил следующий ход. Возможно, уже читал их новую методику через чужие глаза и искал, как превратить воспроизводимость в новую приманку.
История отвечала.
Но теперь Руднев впервые был готов отвечать не только догадкой.
Глава 18. След Лапшина.
Сообщение о Лапшине пришло не из особой линии, не через Ратникова и даже не из тех московских кабинетов, где после ячейки семнадцать начали поднимать старые журналы, маршруты, сводки и внутренние номера. Оно пришло снизу, почти случайно, из той части города, где большая государственная машина соприкасалась с обычной человеческой жизнью и потому иногда пропускала то, что не удавалось поймать ни сводкой, ни приказом. В одном из окраинных отделений милиции задержали мужчину без правильных документов. Точнее, документы у него были, но принадлежали человеку, умершему месяц назад от воспаления лёгких в подмосковном посёлке. Мужчина назвался иначе, попытался уйти через задний двор, сорвался с лестницы, оставил кровь на перилах и всё-таки исчез, прежде чем его успели взять. Дежурный составил обычную справку. Справка могла бы утонуть в сотнях таких же военных бумаг, если бы один из сотрудников не отметил: неизвестный был ранен в бок, носил очки с повреждённой дужкой и перед тем, как уйти, спросил, далеко ли до Казанского вокзала.
Фамилию Лапшина в справке, разумеется, не было. Она появилась позже, когда один из сотрудников московской группы сопоставил описание с фотографией из личного дела. Михаил Григорьевич Лапшин. Живой, возможно. Раненый. Под чужими документами. На окраине Москвы. Недалеко от линии, которая могла вести к вокзалу, ячейке семнадцать, часовщику Лешину и тому невидимому маршруту, по которому он пытался оставить после себя не архив даже, а порядок поиска.