— Опять украли у Гордеева? — спросил Руднев.

— Сегодня заслужили двойную статью.

Он сел у стены. Несколько минут молчал, потом спросил:

— Злитесь?

— Да.

— На Ратникова?

— Да.

— На себя?

— Больше.

Кравцов кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Хорошо.

— Вы тоже решили говорить как он?

— Упаси бог. Просто если бы вы сейчас начали рассказывать, что всё поняли и стали мудрее, я бы попросил ещё семь папок.

Руднев взял кружку обеими руками. Чай был крепким, почти горьким. Сахар он не сразу положил в воду. Несколько секунд смотрел на белые кусочки так, будто это тоже часть проверки.

— Семён Ильич, — сказал он. — Вы когда-нибудь думали, что ваша работа тоже построена на чём-то похожем?

— На чём?

— Вы получаете дело. Рапорт. Показания. Вещественные доказательства. Приказ торопиться. Обвиняемого. Каждая вещь сама по себе может быть настоящей. Но если основания наклонены заранее, вы честно выбьете нужное признание и будете считать, что раскрыли преступление.

Кравцов долго молчал.

— Думаю, — сказал он наконец. — Теперь думаю.

— И?

— И не нравится мне это.

— Мне тоже.

— Но есть разница, Павел Андреевич. Если начать сомневаться в каждом деле, работа встанет. Если не сомневаться ни в одном, станешь дубиной в чужой руке.

— Значит, нужен метод.

— Значит, нужен мозг. Метод без мозга тоже превращается в дубину.

Руднев посмотрел на него и подумал, что Кравцов за эти дни изменился не меньше него самого. Не стал добрее. Не перестал быть опасным человеком. Не превратился в покаявшегося гуманиста из красивой книги. Но впервые начал подозревать не только обвиняемого, но и собственную уверенность. Возможно, это и было максимумом, который позволял его характер.

— Шестая папка, — сказал Кравцов после паузы. — По настоящему узлу уже проверяют. Фактическая охрана действительно слабее, чем в справке. Площадка не готова полностью. Вагоны перераспределили по странному приоритету. Ратников велел развести стоянки и не собирать людей рядом со складом.

— Налёт ожидается?

— Не знаю. Может, не будет ничего.

— Хорошо бы.

— Теперь ваши победы будут выглядеть скучно. Развели вагоны, усилили пост, сверили площадку, ничего не сгорело. Никто не узнает, была ли угроза.

— Это лучше пожара.

— Да.

Руднев впервые за день почувствовал не облегчение даже, а тихое согласие. Правильная работа раздела «Завтра» не должна каждый раз заканчиваться драматическим спасением за сорок минут до огня. Наоборот. Чем лучше она работает, тем меньше историй останется для красивого рассказа. Склад не загорелся. Эшелон не остановился. Люди не узнали, что могли погибнуть. Состав пришёл вовремя. Завод заработал. Никто не написал подвиг, потому что не случилась катастрофа. Возможно, именно это и есть самая трудная форма победы: событие, которого не было.