— Неплохо, — сказал Ратников.

Кравцов поднял голову.

— У вас высшая похвала всегда звучит так, будто человека пока решили не расстреливать?

— Это полезная форма похвалы. Не расслабляет.

Руднев устало провёл ладонью по лицу.

— Проверка закончена?

— На сегодня.

— Вы заранее знали, что я ошибусь?

— Я знал, что если не ошибётесь ни разу, проверка будет бесполезной.

— Очень удобно.

— Да.

Руднев почувствовал новую волну злости.

— Для вас это всё удобно. Семь папок. Старые сводки. Поддельные правки. Проверки на усталость. Пока где-то идут настоящие эшелоны и горят настоящие склады.

Ратников не отвернулся.

— Именно поэтому я устроил это сегодня, а не после следующего Каменного.

— Четырёх фамилий вам оказалось недостаточно?

— Четырёх фамилий оказалось достаточно, чтобы перестать позволять вам работать на одном чувстве вины.

Руднев замолчал. Возразить было нечем. Ратников снова произнёс жестокую правду таким тоном, будто подписал обычную справку. После Каменного Андрей действительно мог сорваться в другую крайность: бросаться на каждую тревожную строку, пытаться спасать всё сразу, парализовать движение, доказывать собственную нравственность количеством поднятых проверок. Счетовод с удовольствием использовал бы и это. Ему не обязательно заставлять Руднева молчать. Иногда выгоднее заставить его кричать слишком часто.

— Теперь понимаете? — спросил Ратников.

— Что именно?

— Почему в Москве вам никто не позволит быть пророком.

Слово снова прозвучало опасно. Руднев поднял глаза.

— Я не пророк.

— Хорошо. Тогда не ведите себя как человек, который имеет право на непроверяемую уверенность. Вера в собственное чутьё — тот же протокол без номера. Иногда правда. Иногда ложь. Но брать его руками нельзя.

Кравцов тихо усмехнулся.

— Это вы у Орловой украли.

— У хороших свидетелей надо красть хорошие формулировки.

Руднев тоже почти улыбнулся, но улыбка не задержалась. Он думал о другом. Ратниковская проверка была не издевательством, хотя выглядела именно так. Она была первым шагом к тому, чтобы «Завтра» перестало быть тайным преимуществом попаданца. Знание Андрея не могло работать напрямую. История уже отклонялась. Противник уже отвечал. Будущая карта повреждалась с каждым вмешательством. Значит, единственное, что можно сохранить, — не готовые ответы, а способ отличать опасное отклонение от естественного хаоса и выбирать действие, которое не погубит людей даже при ошибке.

Поздно вечером его вернули в комнату без окон. Врач осмотрел пальцы и отругал кого-то невидимого за то, что пациента снова заставили писать. Руднев не объяснял, что почти не писал. Усталость была не в руках. Она сидела глубже, как тяжёлая вода. После врача пришёл Кравцов с кружкой чая и двумя кусками сахара, что выглядело подозрительно щедро.