Не обязательно большой. Не обязательно постыдный. Иногда почти благородный: желание спасти невесту, защитить линию, найти раненого товарища, успеть до пожара, не допустить паники, закрыть дело быстрее, сохранить движение составов. Счетовод был опасен не потому, что находил в людях только низость. Низость слишком проста. Он умел использовать всё. Жадность Макарова. Амбицию Жданова. Страх Серова. Надежду Руднева. Даже добросовестность исполнителя, который верит правильной справке и ведёт поезд по наклонённым рельсам.
Руднев встал, вернулся к столу и дописал ниже ещё одну строку:
«Противник использует не только слабости в дурном смысле. Он использует всё, что заставляет человека перестать проверять основание собственного действия».
Эту фразу он оставил. Возможно, Гордеев переведёт её на сухой язык. Возможно, Ратников включит в приложение. Возможно, она останется только личным напоминанием человеку с чужими руками.
За стеной шаги стихли. Москва ненадолго стала тише. Но где-то в здании молодому дешифровщику задавали новые вопросы. Где-то проверяли буфетную, внутренние звонки, записку из учебника и курьеров транспортной канцелярии. Где-то Чернов продолжал работать, не зная или делая вид, что не знает о наблюдении. Где-то Сурин листал сводки. Где-то неизвестный человек мог уже понять: маленькое окно через Серова обнаружено, значит, пора закрыть его и открыть другое.
Особая папка «Завтра» пополнялась не только документами.
Она пополнялась правилами выживания среди людей, каждый из которых мог оказаться не врагом и не союзником, а незапертой дверью.
И Руднев всё яснее понимал: победить Счетовода будет трудно не потому, что тот знает слишком много.
А потому, что он знает, как мало иногда достаточно знать о человеке.
Глава 23. Цена различия.
После разговора с Серовым Кравцов исчез почти на сутки. Не в буквальном смысле, конечно. В здании такого уровня никто не исчезал по-настоящему, не оставив записи в журнале, распоряжения, служебной отметки или хотя бы раздражённого дежурного, которому пришлось отвечать на лишний вопрос. Семён Ильич продолжал работать. Его видели у Гордеева, затем возле шифровальной группы, потом на внутренней линии транспортного отдела, куда он пришёл вместе с двумя людьми Ратникова проверять движение курьеров между канцелярией Чернова и буфетной. Он участвовал в коротком допросе Левченко, просматривал журнал входов в общежитие Серова, требовал поднять сведения по Колесникову, ругался с молодым сотрудником, перепутавшим время одного звонка, и, по словам Гордеева, едва не выбросил через окно аппарат, который третий раз подряд соединял его не с тем номером. Он был рядом, в коридорах, за стенами, в коротких записях и глухих голосах, но к Рудневу не заходил. Не приносил чая. Не усаживался у стены. Не задавал своих раздражающих вопросов. Не позволял себе той странной формы человеческого присутствия, которая за последние дни стала почти привычной.