На столе лежали три листа. Первый — объяснение Серова, уже начатое неровным мелким почерком. Второй — выписка из журнала внутренних звонков. Третий — карточка из особой папки «Завтра», где Гордеев аккуратно вывел формулировку Руднева: «Слабость не равна измене, но может стать каналом ущерба». Руднев перечитал её несколько раз и почувствовал раздражение. На бумаге мысль выглядела ясной. Почти правильной. Даже слишком правильной. В живом разговоре всё было тяжелее. Слабость Серова не исчезала от того, что не называлась изменой. Нестеров не воскресал. Удар по резервной ветке не становился менее точным. И всё же разница оставалась. Неприятная, дорогая, требующая времени, которого всегда не хватало. Разница между человеком, сознательно работающим на врага, и человеком, чью любовь, страх или стыд превратили в отверстие.

Дверь комнаты без окон открылась ближе к вечеру. Руднев ожидал Гордеева или врача. Вошёл Кравцов.

В руках у него не было чая. Только папиросы и маленькая коробка спичек, которую он машинально крутил пальцами. Лицо усталое, сероватое, скулы напряжены. Он закрыл дверь, остался стоять у порога и некоторое время молчал, будто не решил, зачем пришёл.

— Садитесь, — сказал Руднев.

— Не распоряжайтесь.

— Тогда стойте.

Кравцов посмотрел на него тяжело, потом всё-таки подошёл к столу и сел на второй стул. Спички положил перед собой. Папиросу достал, но не закурил. В комнате без окон курение всё равно ничего не меняло: воздух и без того давно пропитался табаком из коридоров, кабинетов и чужих шинелей.

— Серова проверяют, — сказал он.

— Знаю.

— В общежитии нашли записку. Курьера установили. Левченко врёт.

— В чём?

— Говорит, не помнит разговора в буфетной. Потом говорит, что Серов упомянул только усталость. Потом — что слово «резерв» было, но он не придал значения. При этом через восемь минут после буфетной звонил Чернову.

— Основание звонка?

— Якобы уточнение по внутренней бумаге. Бумага существовала. Только не срочная. Можно было отнести позже.

— Чернов?

— Подтверждает разговор. Говорит, Левченко спрашивал о списке правок. Про Серова не помнит.

— Сурин?

— После звонка Чернова связался со смежным отделом. Формально тоже по делу. У этих людей на каждую грязь есть чистая папка.

Руднев кивнул. Именно так и должно было быть. Счетовод не любил пустых следов. Каждое подозрительное действие имело служебное объяснение, достаточно правдоподобное, чтобы нельзя было просто ткнуть пальцем и крикнуть: вот измена. Левченко мог услышать полуфразу и передать её Чернову. Чернов — сопоставить с другими признаками и позвонить Сурину. Сурин — дать ещё один кусок дальше. Или всё это было обычной работой, а настоящая утечка шла рядом. Каждая версия требовала проверки. Каждая проверка отнимала время.