— Анна Фёдоровна, — сказал он наконец. — Руднева. В девичестве... не помню.

Очкарик записал. Гордеев не изменился в лице.

— Почему не помните?

— После допроса и травмы головы часть памяти идёт провалами.

— Удобно.

— Да, — сказал Руднев. — Но не мной придумано.

Ратников едва заметно опустил взгляд к своим бумагам. Возможно, скрывал улыбку. Возможно, отмечал интонацию. В Москве, как он предупреждал, отмечали всё.

Дальше вопросы пошли один за другим, не жестоко, не быстро, но так, что через полчаса Руднев почувствовал себя не допрашиваемым, а человеком, которого заставляют заново собирать собственное тело по костям, проверяя, все ли кости настоящие. Где родился? Где учился? Когда поступил на курсы? Кто был первым начальником? Как звали соседа по комнате в тридцать восьмом? Почему получил замечание за «излишнюю самостоятельность выводов»? Когда впервые познакомился с Лапшиным? Где именно стоял шкаф в кабинете Лосева? В какой руке Нина Орлова держала регистрационную карточку, когда передала ему отметку по протоколу? Что сказал Жданов после спора о перегруженном узле? Какой номер был у служебной комнаты, где его задержали? Какие слова произнёс Кравцов перед первой подписью? Руднев отвечал. Иногда сразу. Иногда после паузы. Иногда честно говорил: не помню. Каждый ответ ложился на бумагу. Каждая пауза тоже.

Сначала ему казалось, что проверяют только память Павла. Потом он понял: проверяют не столько память, сколько границы несоответствия. Настоящий Павел Руднев должен был помнить одни вещи и не помнить другие. Немецкая легенда могла бы знать служебные факты, но провалиться на бытовых мелочах. Человек после сотрясения мог забывать имена, но сохранять эмоционально сильные сцены. Провокатор мог слишком хорошо отвечать на то, что ему выгодно, и слишком плохо на то, что опасно. Андрей внутри него должен был пройти между всеми этими объяснениями так, чтобы не показаться ни слишком цельным, ни слишком разорванным. Слишком цельный Руднев после побоев был бы подозрителен. Слишком разорванный — непригоден и опасен. Ему приходилось быть повреждённым ровно настолько, чтобы его сведения выглядели не чудом, а странной, но допустимой смесью служебной памяти, аналитики и отчаянного выживания.

— Откуда вы знали о мельнице под Берёзовской? — спросил Гордеев в третий раз, но уже в другой форме.

— Не знал. Вывел.

— Из чего?

— Из того, что первая подготовка подрыва была обнаружена на перегоне. Если перегон проверен, повторять удар там невыгодно. Состав задерживают на станции. Уязвимые места станции — пакгауз, ГСМ, водокачка, связь, подъездные пути. Для наблюдения и передачи сигнала нужна точка вне самой станции, но рядом с обзором. Мельница у реки подходила.