Рудневу дали ознакомиться с выписками по Жданову в той же комнате без окон, где он уже успел возненавидеть матовое стекло под потолком и чистую безличность стола. Ратников положил перед ним не всё дело, конечно, а тщательно отобранные листы: служебную характеристику, два рапорта, выписку из совещания по эвакуационным маршрутам, пометку Лапшина из блокнота, где рядом с «Рапорт» стояли дата, инициалы «Ж.» и короткая фраза: «давит не потому, что знает; давит, потому что боится признать». Руднев долго смотрел на эти слова. Лапшин, как обычно, оставил не факт, а направление. Боится признать. Что именно? Ошибку? Собственную некомпетентность? То, что Лосев водил его за нос? То, что рапорт на Руднева помог не делу, а Счетоводу? Или что в эвакуационной линии уже есть провалы, за которые кто-то должен будет ответить, и Жданов заранее искал человека ниже себя, на которого можно перевести взгляд?
— Вы видели его до ареста, — сказал Ратников.
— Да.
— Вспоминайте не то, что он говорил. Это у нас есть. Вспоминайте, как он говорил.
Руднев закрыл глаза. Память Павла поднялась не сразу. Сначала пришёл звук: тяжёлый голос, слишком громкий для кабинета, как будто его владелец привык спорить не доводами, а давлением объёма. Потом запах дорогой махорки, пота под гимнастёркой, чернил, мокрой карты. Потом кабинет Лосева, стол, несколько человек, Жданов стоящий у окна, руки за спиной, широкое лицо, нижняя челюсть выдвинута вперёд. Он говорит: «Руднев, вы понимаете, что из-за таких, как вы, составы стоят? Пока вы ищете вредительство в каждой задержке, люди ждут распоряжений». Павел отвечает: «Люди погибнут, если распоряжение построено на ложной справке». Жданов краснеет сильнее. «Не вам судить, какая справка ложная. Вы младший лейтенант. А у меня на линии семь составов и три сорванных графика». Павел говорит что-то ещё — резкое, слишком резкое. Жданов стучит кулаком по столу: «Я напишу на вас рапорт. Не потому, что мне делать нечего, а потому что паникёр в тылу опаснее дурака на передовой». Лосев тогда не вмешался. Только улыбнулся чуть заметно.
Руднев открыл глаза.
— Он искренне злился, — сказал он.
Ратников сделал пометку.
— Искренность не снимает вреда.
— Я не об этом. Он не играл человека, раздражённого моей подозрительностью. Он действительно считал, что я мешаю. Для него эвакуация была не схемой Счетовода, а адом, где каждый лишний вопрос задерживает решение. Если бы он был агентом, он держался бы осторожнее. А он давил открыто, грубо, с уверенностью человека, который считает себя правым и выше по положению.