Николай Ильич прибыл в Москву к вечеру. Его не привели в комнату без окон, разумеется. Сначала его принял Ратников без Руднева, затем Гордеев, затем ему дали час в отдельной комнате «для ожидания распоряжения», и только после этого устроили сверку, на которую допустили Руднева. Всё это было сделано намеренно. Жданову дали почувствовать центр, но не объяснили, в каком качестве он находится: как свидетель, как ответственный сотрудник, как подозреваемый, как будущий обвиняемый или как человек, которого просто хотят использовать против другого. Неопределённость была инструментом. Руднев видел, как хорошо Москва умеет делать с другими то, что уже делала с ним.
Жданов вошёл в кабинет резко, почти наступательно. Это был крупный мужчина лет сорока, с широким мясистым лицом, коротко остриженными волосами, тяжёлыми плечами и глазами человека, который привык считать свою громкость частью должности. Форма сидела на нём хорошо, но не изящно: он носил её как броню, а не как кожу. В отличие от Лосева, в нём не было мягкой чиновничьей осторожности. В отличие от Мещерякова — аккуратной следственной гладкости. Жданов был прямее, грубее, видимее. Но эта видимость не делала его безопаснее. Иногда самые видимые люди лучше всего закрывают собой невидимых.
— Товарищ майор, — сказал он Ратникову, едва войдя, — прошу зафиксировать, что моё отсутствие на линии эвакуации в текущих условиях недопустимо. Если есть вопросы по рапортам, я готов ответить письменно и немедленно вернуться к работе.
Он даже не посмотрел на Руднева сразу. Или сделал вид, что не посмотрел. Но когда взгляд всё-таки скользнул в его сторону, в нём было не удивление Лосева и не холод Мещерякова, а раздражение, почти злость: вот он, источник всей этой бессмысленной задержки, живой, избитый, но всё ещё мешающий.
— Сядьте, Николай Ильич, — сказал Ратников.
— Я предпочёл бы стоя.
— А я предпочёл бы без предпочтений.
Жданов сел. Не потому, что испугался, а потому что понял, где находится. Это было первым признаком, что он не дурак в простом смысле. Он умел чувствовать вертикаль.
— Вы знаете, зачем вас вызвали? — спросил Гордеев.
— Полагаю, в связи с делом Руднева и его попытками перевести ответственность за собственные действия на сотрудников эвакуационной линии.
— Вы считаете Руднева виновным?
— Я считал и считаю его опасным элементом в условиях военного времени. Виновность устанавливает следствие.
— Осторожная формулировка, — заметил Ратников.
— Правильная, — ответил Жданов. — Я не следователь. Я отвечаю за движение составов.
— В рапорте вы писали, что Руднев дезорганизует работу.