Руднев замер над листом. Запах потянул за собой картинку. Узкая улица, не центральная, но и не совсем окраинная; мокрая брусчатка или просто тёмная от дождя земля; низкая вывеска над дверью, на которой белыми буквами по потемневшему фону выведено: «Часы. Починка. Вас. Лешин». Не Лапшин. Лешин. Василий, кажется. Дальше — витрина, в которой стоят часы без стрелок, будильник с треснувшим стеклом, несколько металлических цепочек и маленькая табличка: «Приём до 6». Павел Руднев входит туда не один. Рядом с ним Михаил Лапшин, в сером плаще, с поднятым воротником. Внутри тикают десятки часов, но тикают не в лад, и от этого кажется, что время в мастерской не идёт, а спорит само с собой. За стойкой старик или мужчина неопределённого возраста с седыми висками поднимает глаза, узнаёт Лапшина и молча уходит в заднюю комнату. Лапшин говорит, не поворачивая головы: «Если придётся искать то, что не должно лежать в деле, не ищите в деле. Ищите у тех, кто привык хранить чужое время». Павел тогда не понял или сделал вид, что не понял. Спросил: «Вы о чём?» Лапшин ответил: «О том, что бумага живёт дольше человека, если положить её не туда, где её будут искать».

Воспоминание оборвалось так резко, что Руднев едва не выронил карандаш. Он сидел в своей комнате, в июле сорок первого, под охраной, с перебинтованными руками, но запах машинного масла всё ещё стоял в носу. Это было не воображение. Не современная ассоциация Андрея. Это помнил Павел. Мастерская часовщика Василия Лешина. Не просто случайное место. Тайник, или путь к тайнику, или человек, который мог держать то, что Лапшин не успел отдать наверх.

Он поднялся слишком резко. Комната покачнулась, и он ухватился за край стола. За дверью тут же шевельнулся конвоир.

— Что там? — спросил тот.

— Кравцова, — сказал Руднев, с трудом удерживая голос. — Немедленно. Или капитана. Вспомнил место Лапшина.

Конвоир замялся на долю секунды, потом, видимо, решил, что полезные подследственные имеют право на странные требования, и постучал куда-то в коридор. Ждать пришлось недолго. Кравцов вошёл минут через пять, сердитый, с незастёгнутой кобурой и недокуренной папиросой в зубах. Он выглядел так, будто его выдернули из другого важного дела, и был готов заранее не поверить ничему, что услышит.

— Что за место?

— Мастерская часовщика. Василий Лешин. Или Лешин Василий... отчество не помню. Вывеска: «Часы. Починка». Возможно, улица рядом с трамвайной линией. Лапшин водил меня туда до ареста.

Кравцов медленно вынул папиросу изо рта.

— Адрес?

Руднев закрыл глаза. Улица. Трамвайный звон. Поворот. Арка во двор. Рядом лавка? Булочная? Запах хлеба? Нет, не уверен. В памяти Павла всё было как карта, на которую пролили воду: крупные линии оставались, названия расплывались.