Берёзовская жила в комнате как невидимая станция. Её карту развернули на столе, и теперь маленькие условные знаки — линия железной дороги, мост, склад, пакгауз, водокачка, изгиб реки, старая мельница — казались не чернилами, а настоящими местами, где в темноте двигаются люди, где у кого-то дрожат руки на затворе винтовки, где у пакгауза, возможно, стоит ящик с чужой маркировкой, где паровоз, ещё не знающий, что его должны были отправить на смерть, тихо выдыхает пар. Руднев смотрел на карту, но видел не только её. В голове Андрея Соколова, человека из будущего, всплывали десятки прочитанных когда-то текстов: эвакуация заводов, потерянные эшелоны, бомбёжки станций, хаос первых месяцев войны, сгоревшие станки, специалисты, погибшие в пути, заводы, которые должны были заработать на Урале, но опоздали или пришли без ключевого оборудования. В его прежней жизни всё это было историей, огромным массивом сведений, по которому можно было спорить, цитировать, искать документы, ругаться в комментариях, доказывать, что кто-то наверху был гением или преступником. Здесь же эта история сжалась до одного ночного распоряжения: состав на Берёзовской задержать, мельницу проверить, склад оцепить, живыми брать всех, кто будет найден.

Врач, которого снова вызвали после того, как Рудневу развязали руки, возился с ним уже не как с почти списанным арестованным, а как с испорченным, но нужным аппаратом. Он обработал запястья, мазнул губу чем-то жгучим, проверил глаза, спросил, двоится ли, тошнит ли, помнит ли он имя, год и место. Руднев ответил правильно: Павел Андреевич Руднев, 1941 год, управление, после допроса. На вопрос о месте он едва не запнулся. Андрей Соколов не знал точного адреса. Павел Руднев знал, но память Павла поднималась не по команде, а рывками, как человек из воды, которому то удаётся вдохнуть, то снова затягивает вниз. Врач не заметил этой внутренней задержки или сделал вид, что не заметил. Он сказал, что подследственному требуется покой, сон и отсутствие новых ударов по голове. Кравцов даже не усмехнулся, только устало бросил: «Передадим войне ваши рекомендации». Врач посмотрел на него без выражения, собрал сумку и ушёл. В этом доме, кажется, все говорили о необходимости отдыха так, как говорят о мирном времени: с пониманием, что оно существует где-то в теории, но сюда давно не заходит.

Рудневу дали воды и немного жидкой каши в жестяной миске. Он взял ложку, но пальцы не удержали её сразу; ложка ударилась о край миски с таким громким звоном, что молодой сотрудник у двери вздрогнул. Кравцов выругался, подошёл и вложил ложку ему в руку иначе, грубо, но почти умело, как человек, который уже не раз видел, что делают связанные руки после развязки.