— Ешьте, Павел Андреевич, — сказал он. — Пока вы у нас не герой и не оправданный. Вы — подозреваемый, который дал полезные сведения. Полезный подозреваемый должен не падать лицом в стол.
Руднев ел медленно. Каша была пресной, водянистой, с привкусом железной посуды и какой-то далёкой кухонной копоти. В прежней жизни Андрей, вероятно, поморщился бы от такой еды. Сейчас он боялся, что миску отнимут раньше, чем тело успеет понять, что ему дали топливо. Каждый глоток возвращал его из теории в плоть: разбитый рот, больные зубы, опухшие пальцы, чужая гимнастёрка, мокрая от пота спина. Он был здесь. В июле 1941-го. В теле человека, которого через несколько часов могли снова привязать к стулу, если Берёзовская окажется пустой выдумкой.
Телефон звонил несколько раз. Первые звонки приносили только промежуточные сведения: связь установлена; станция предупреждена; охрана складов поднята; мельницу проверяют; состав задержан под предлогом уточнения маршрута; начальник станции нервничает и требует письменного распоряжения; письменное распоряжение будет позже, если он доживёт до утра с целой головой. Кравцов говорил в трубку коротко, зло, иногда почти шёпотом, иногда так, что молодой сотрудник у двери втягивал голову в плечи. Руднев слушал и пытался по обрывкам понять, что происходит там, на линии. Ему хотелось видеть карту в движении, видеть людей, которые идут к мельнице, видеть, есть ли у них фонари, не спугнут ли они радиста, не успеет ли кто-нибудь дать сигнал. Но он видел только стол и лампу. Это было мучительно. В прежнем мире Андрей привык к мгновенной информации: новости обновлялись, карты показывали пробки, мессенджеры сообщали, прочитано ли сообщение. Здесь сведения шли через людей, провода, дежурных, ошибки в фамилиях, крик в трубке и задержки, от которых могли погибнуть эшелоны.
— Вы на карту не дыру прожгите, — сказал Кравцов после очередного звонка. — От вашего взгляда рельсы не переставятся.
— А жаль, — ответил Руднев и тут же пожалел, что позволил себе эту сухость.
Кравцов посмотрел на него. Секунду было непонятно, ударит или нет. Но вместо этого старший лейтенант странно усмехнулся краем рта.
— Гонор возвращается. Значит, врач не зря мазал.
Руднев промолчал. Он уже начинал различать опасные и неопасные интонации Кравцова. В этой была усталость, раздражение, но не немедленная угроза. Однако привыкать к этому различению нельзя было. Человек, способный поднести воду, мог через час снова выбить зубы, если решит, что его обманули. И, что страшнее, он мог сделать и то и другое искренне, не видя противоречия.