Руднева подняли из рабочей комнаты через десять минут. Он не спал, конечно. После доклада о Москве никто не спал. Нина Орлова сверяла путь подменённых цифр, Серов искал повтор гладкой формулы в сводках по темпу немецких подвижных групп, Астахов ругался над картой западных обходов, Кравцов пытался одновременно допрашивать задержанного с мостового перехода и не броситься к сводному столу за Крамаренко, Гордеев готовил копии приложений, а Ратников стоял у стола, как человек, который понимает, что доклад ушёл наверх, но решение по нему ещё не стало реальностью. Когда в комнату вошёл сотрудник и тихо произнёс: «Лапшин появился», все на несколько секунд замерли. Не потому, что удивились. Потому что каждый, наверное, уже представлял себе это возвращение иначе: записка, новая схема, очередная встреча в дурно выбранном месте, короткая фраза, за которой надо бежать. Никто не представлял Лапшина человеком, которого несут почти под руки и который пахнет смертью.

— Жив? — спросила Нина.

Сотрудник посмотрел на Ратникова, потом на неё.

— Пока.

Это слово стало тяжелее любых подробностей.

К тайной квартире поехали не все. Ратников взял Руднева, Нину и Кравцова. Серов остался на связи под контролем Гордеева, Астахов — у карты московского направления, потому что если Лапшин принёс сведения о «чистом журнале», их всё равно придётся немедленно связывать с маршрутами, узлами и физической реальностью. Нина в машине молчала. Её руки лежали на коленях, пальцы сжимали край перчатки так сильно, что кожа побелела. Руднев сидел напротив и не знал, что должен чувствовать. Облегчение, что Лапшин жив. Страх, что уже поздно. Вину, что не удержал его под мостом. Злость на Михаила Григорьевича за то, что тот снова распоряжается своей жизнью как временно пригодным документом. И ещё — почти детское, постыдное желание услышать продолжение разговора о Павле, которое теперь стало невозможным или непозволительно личным рядом с заражённой раной и угрозой Москве.

Кравцов нарушил молчание первым.

— Если он опять начнёт говорить загадками, я его ударю.

Нина резко повернулась.

— Семён Ильич.

— Легко. Чтобы в чувство привести. Не смотрите так, Нина Сергеевна. Если человек пришёл умирать с важными сведениями, пусть говорит по-человечески.

— Он может быть не в состоянии.

— Тогда тем более пусть не тратит последние силы на театр.

Ратников, сидевший рядом с водителем, не обернулся.

— Семён Ильич прав по сути и непригоден по форме. Лапшину будут задавать короткие вопросы. Всё, что можно записать, записывать сразу. Всё, что нельзя уточнить, помечать как непроверенное. Врач имеет право прервать разговор, если состояние станет критическим.