— Он будет давить на вашу старую вину, — сказал Руднев.
Кравцов усмехнулся без радости.
— Уже давит. Говорит, что я прекрасно понимаю необходимость приводить человека к признанию, когда обстановка требует ясности.
— И вы?
— Я сказал, что теперь предпочитаю приводить к ясности основания. Ему не понравилось.
— Вам тоже не понравилось бы, если бы эту фразу сказал я.
— Я привыкаю к вашей заразе, Павел Андреевич. Медленно и с ущербом для характера.
Ратников закрыл папку.
— Крамаренко не сломается быстро. И не должен. Чем дольше он объясняет, тем больше показывает связки. Не давить там, где он ждёт давления. Не спорить с философией. Только факты: первичное, исправленное, действие, версия вины, выгода, доступ.
— Вы хотите, чтобы я допрашивал его как таблицу?
— Да.
— Ненавижу таблицы.
— Поэтому рядом будет Гордеев.
— Вот теперь вы меня действительно наказали.
Гордеев, сидевший у соседнего стола, даже не поднял головы.
— Записал как оперативную меру.
В рабочей комнате кто-то коротко усмехнулся. Не громко, не весело в обычном смысле. Но после последних дней даже такой звук казался почти человеческой роскошью. Он не отменял Бережную, не снимал с Руднева старое обвинение, не возвращал Лапшина к ясному разговору и не делал Москву безопаснее. Просто напоминал: особая группа ещё не стала машиной полностью. А значит, пока может отличать живой голос от гладкого.
Нина Орлова вошла ближе к полудню с новым распоряжением. Теперь она была уже не «свидетелем, временно допущенным к работе», не прежней сотрудницей связи, которую можно при необходимости отправить в эвакуацию под защитой, и не опасным приложением к делу Павла Руднева. На листе стояло сухое: «Орлову Н. С. включить в состав особой группы по разделу регистрации, движения и проверки каналов связи». Подпись Зорина, отметка Ратникова, отдельное указание о недопустимости вывода её из работы без согласования по закрытому контуру. Документ был коротким, но Руднев понял, что для Нины он значит больше, чем многие длинные оправдания. Бумага, которая когда-то пыталась сделать её связной немецкой сети, теперь признавала её официальным участником борьбы с теми, кто писал за других.
— Поздравлять можно? — спросил Кравцов.
Нина посмотрела на лист.
— С тем, что теперь меня можно обвинять официальнее?
— В нашем деле это почти повышение.
— Тогда можно.
Серов, стоявший рядом, сказал тихо:
— Вы теперь в группе не только потому, что отказались уйти. А потому, что нужны.
Нина посмотрела на него мягче.
— Все мы здесь потому, что нужны, Кирилл Иванович. И потому, что каждый из нас уже слишком удобен для чужой версии.