На обрывке сохранились три знака: «...нование» и ниже число «17».
— Основание, — сказал Руднев.
— Или окончание другого слова.
— Нет. Лапшин оставил бы именно это. Основание. Число семнадцать — ячейка, шкаф, камера хранения, номер дела, страница журнала. Если забрали ключ, надо искать, где семнадцать открывает то, что осталось вне тайника.
Кравцов провёл ладонью по лицу.
— Ещё один круг.
— Да.
— Когда вы уже вспомните адрес самого Счетовода, чтобы мы все пошли спать?
— Боюсь, если вспомню слишком быстро, вы меня первым и застрелите.
— Не первым, — сказал Кравцов. — Очередь большая.
Несмотря на грубость, эта фраза почти разрядила воздух. Почти. Но ненадолго. Потому что суть оставалась: тайник Лапшина подтвердил худшее. Дело против Руднева не было ошибкой перегруженного военного следствия. Оно было частью конструкции. После Берёзовской его должны были закрыть как виновного, чтобы провал получил лицо, фамилию, подпись и скорый конец. Лапшин знал это. Лосев, вероятно, знал. Мещеряков торопил. Жданов дал рапорт. Орлова проходила как канал. А кто-то выше или глубже считал, какой ущерб даст состав, какой протокол закроет дыру, какая бумага переживёт человека.
В этот момент Руднев впервые почувствовал не только страх. Страх никуда не ушёл, он был рядом, привычный уже почти как боль. Но из-под него поднялась злость. Не горячая, не слепая, не та, с которой бросаются через стол. Холодная, тяжёлая, чёрная злость человека, который вдруг понял, что его не просто хотели убить. Его хотели использовать после смерти. Превратить Павла Андреевича Руднева, настоящего Павла, с его бедным детством, с матерью-прачкой, с сухим упрямством, с недоверием к гладким объяснениям, с ночными спорами о маршрутах, в посмертную строку чужого баланса. Не просто расстрелять. Объяснить им чужой пожар. Списать на него чужой расчёт. Поставить под этим его подпись, возможно, сломанной рукой, а потом убрать тело, как убирают черновик после чистовика.
Это была злость не Андрея Соколова за себя. Андрей ещё не до конца принял, что это тело теперь его. Эта злость была за Павла. За человека, которого он никогда не знал полностью, но чьи руки носил, чьей болью дышал, чьей памятью спас Берёзовскую. До этого он думал о Павле как о сосуде, судьбе, обстоятельстве, страшном подарке. Теперь впервые почувствовал его как несправедливо почти уничтоженного человека. Руднев был не пустым местом для попаданца. Он уже боролся. Не успел, ошибся, возможно, был слишком прям, возможно, полез туда, где его ждали. Но он видел. Он сопротивлялся. И за это его решили не просто сломать, а употребить.