На столе в комнате лежал новый лист. Кравцов, вернувшийся вместе с ним, положил рядом карандаш и сказал:

— Пишите, пока помните. Всё по мастерской. Как вошли, кто был, что говорил Лапшин. Не красиво. По делу.

— Пальцы...

— Диктуйте. Я запишу.

Руднев посмотрел на него. За последние сутки эта сцена уже повторялась, но теперь ощущалась иначе. Кравцов сел напротив, взял карандаш, пододвинул лист. Руднев начал диктовать медленно: улица, трамвайный звон, вывеска, часы без стрелок, запах масла, Василий Лешин за стойкой, задняя комната, фраза Лапшина о чужом времени, предупреждение о бумаге, которая живёт дольше человека. Кравцов записывал. Иногда уточнял. Не перебивал лишнего. Когда Руднев сказал: «Лапшин говорил, что если его начнут искать по служебным адресам, он уже проиграл», Кравцов поднял глаза.

— Значит, у него были ещё адреса.

— Да. Но я не помню.

— Вспоминайте.

— Я пытаюсь.

— Пытайтесь сильнее.

— Если бы память работала приказом, вы бы уже всё знали.

Кравцов хотел ответить грубо, но сдержался. Вместо этого записал последнюю фразу почти дословно, потом зачеркнул, поняв, что это уже не относится к делу. Руднев заметил и впервые за долгое время почти улыбнулся.

— Не всё надо в протокол.

— Поздно учите.

— Лучше поздно, чем после подписи.

Кравцов посмотрел на него тяжело, но без злости.

— Вы не забудете мне эту подпись.

— Нет.

— Правильно.

Он записал ещё несколько строк. Потом отложил карандаш.

— Лосев пока молчит. Но после тайника его молчание другое. Уже не уверенное. Словно ждёт, кто раньше успеет — мы или те, кто должен его прикрыть.

— Он будет говорить, когда поймёт, что его списали.

— А если не списали?

— Тогда будет молчать красиво.

Кравцов усмехнулся.

— Вы всё-таки быстро учитесь.

— Меня быстро учат.

За дверью снова зазвонил телефон, кто-то позвал Кравцова. Он поднялся, забрал листы, но у двери остановился.

— Руднев.

— Что?

— Про Павла Андреевича... — Он замялся, будто сам удивился, что начал. — До ареста о нём говорили: сухарь, упрямец, лезет не в своё. Но трусом не называли.

Руднев не сразу понял, зачем Кравцов сказал это. Потом понял. Неловкое, грубое, почти невысказанное признание: настоящий Павел был не тем удобным предателем, которым его пытались сделать. В этом здании такая фраза стоила больше сочувствия.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что. Это не комплимент.

— Я понял.

Кравцов вышел. Дверь закрылась. Руднев остался один, если не считать конвоира за стеной и чужого лица в зеркале. Он подошёл к умывальнику и долго смотрел на отражение. В комнате было темно, отражение едва проступало, но глаза всё равно были видны. Глаза Павла Руднева. Или уже не только Павла. В них теперь жила злость Андрея, долг Павла и что-то третье, родившееся между протоколом и тайником.