— Никаких слов «катастрофа», «паника», «окружение», — сказал Ратников, просматривая первый черновик. — Вы не можете доказать их документально.

— Могу доказать признаки, — ответил Руднев.

— Тогда признаки. Не пророчество.

— Я и не пишу пророчество.

— Пишете рядом с ним. Это тоже опасно.

Кравцов, сидевший у стены, буркнул:

— Виктор Сергеевич, если вы ещё немного его высушите, доклад начнёт предупреждать так осторожно, что его можно будет сразу подшить к антидокладу Крамаренко.

— А если он напишет слишком прямо, доклад используют как доказательство паникёрства источника.

— Значит, опять надо сказать правду так, чтобы она выжила без веры.

Нина подняла глаза от журнала.

— Это уже формулировка.

Гордеев, стоявший у доски, записал её на полях. Кравцов посмотрел на него с подозрением.

— Я не для вас сказал.

— Хорошие фразы не принадлежат произнёсшему, — сухо ответил Гордеев.

— Становитесь опасны.

Руднев слушал их краем сознания. Перед ним лежал черновик:

«Наблюдается расхождение между темпом изменения оперативной обстановки и скоростью прохождения управленческих оснований по эвакуационным и транспортным линиям. При сохранении текущего порядка существует риск принятия решений на базе неактуальных маршрутов, устаревших оценок пропускной способности и запаздывающих сведений о состоянии узлов».

Это было правдой. И недостаточно.

Он дописал:

«Главная угроза заключается не только в физической потере отдельных направлений, но в запаздывании самого механизма управления. При резком ухудшении фронтовой обстановки аппарат может продолжить исполнять вчерашние основания с сегодняшней скоростью и завтрашними последствиями».

Гордеев прочитал и поморщился.

— Последняя часть звучит слишком литературно.

— Оставьте, — сказала Нина.

— В официальной копии?

Ратников посмотрел на строку.

— Переписать: «при резком изменении обстановки существует риск продолжения исполнения решений, основанных на устаревших данных, что создаст последствия, не соответствующие моменту принятия». А фразу Руднева оставить в рабочей копии.

Кравцов хмыкнул.

— Всё-таки высушил.

— Зато пройдёт выше.

Серов принёс свою часть ближе к полуночи. Он работал не с будущим и не с картой, а с передачами. Перед ним лежали полоски цифр, восстановленные сообщения, краткие пересказы радиоперехватов и внутренних сводок. Молодой дешифровщик за последние недели изменился заметно: нервность осталась, но перестала быть главным. Он уже не вздрагивал при каждом взгляде Кравцова, не пытался доказывать полезность быстрее, чем его спрашивали, и не искал неофициальных путей для личной надежды. Анну Белецкую, по последним данным, действительно провели восточнее, её состав не числился среди погибших, и это знание не освободило Серова от страха, но вернуло ему способность работать без тайной петли на горле.