Он садится рядом на диван, обнимает меня, утыкается носом мне в шею — туда, в ложбинку, куда я наношу духи из Грасса, — и говорит:

— Соскучился. Безумно.

И я думаю: а он вообще различает, по кому именно скучает? Или мы с Дианой давно слились для него в одну сплошную женщину, в один бесконечный источник тепла, внимания и секса, и ему всё равно, из какого крана пить, лишь бы не пересохло?

— Расскажи, как прошёл день, — говорю я, и голос мой звучит мягко, заинтересованно, как у жены, которая любит слушать мужа, а не как у женщины, которая перекрёстно допрашивает подозреваемого.

И он рассказывает. Подробно, увлечённо, со смешными деталями — про прораба, который уронил каску в бетономешалку, про заказчика, который хочет бассейн на крыше двадцатиэтажки, про стажёра, который перепутал чертежи и нарисовал лестницу в никуда. Он умеет рассказывать — это одно из первого, что меня в нём покорило, ещё на выпускном, когда он полчаса описывал, как их класс сбежал с урока физики через окно первого этажа, и я хохотала так, что у меня потекла тушь. Он и сейчас смешной, живой, обаятельный — и я слушаю и думаю: это настоящий он или тот, который для меня? Есть ли вообще настоящий? Или он весь — набор ролей, набор масок, набор фасадов, и за последним фасадом — пустота, стройплощадка, арматура без бетона?

После ужина он идёт в душ — долго, с музыкой, насвистывая Синатру, как всегда, — и я открываю его рабочий ноутбук. Он никогда не ставил на него пароль, потому что «у нас нет секретов, малыш», потому что доверие — краеугольный камень, фундамент, несущая стена, — и я сижу за его столом, слушаю шум воды за стеной и методично, папка за папкой, открываю его файлы.

Рабочие проекты. Чертежи. Сметы. Переписка с подрядчиками.

И папка без названия, спрятанная внутри папки «Архив 2019», которую никто никогда не откроет, потому что кому нужен архив пятилетней давности.

Фотографии. Их сотни. Не интимных — хуже. Гораздо хуже. Обычных. Бытовых. Нежных. Тех, которые снимают люди, когда любят, — не когда хотят, не когда скучают, а когда любят, когда хотят запомнить момент, сохранить его, как насекомое в янтаре, чтобы вернуться к нему потом, в плохой день, и вспомнить, что было хорошо.

Диана в нашем загородном доме готовит завтрак — в моём фартуке, босиком, с распущенными волосами, и на заднем плане — моя кухня, мои чашки, мой чайник, мой вид из окна на сосны. Диана в машине Максима, откинув голову на подголовник, с закрытыми глазами и улыбкой, которая не предназначена для камеры, — та улыбка, которая бывает только когда рядом человек, с которым можно не притворяться. Диана на фоне заката — снимок сделан так, что она не видит камеру, Максим снял её со спины, тайком, и в этом ракурсе столько нежности, столько внимания к деталям — к изгибу шеи, к тому, как ветер треплет волосы, к тому, как она стоит, сложив руки на груди, — что у меня перехватывает дыхание.