Чек я фотографирую и кладу обратно в карман, точно так же, как лежал, — сложенный вдвое, в правый внутренний, рядом с визиткой какого-то подрядчика. Я уже умею обращаться с уликами.

Потом я сажусь и считаю. Два года назад — март. Что было в марте? Я была в командировке в Милане на неделю — показ, съёмки, встречи с итальянскими фотографами, первый раз в жизни уехала без него больше чем на три дня, и каждый вечер звонила ему из отеля, лёжа на огромной кровати с белым бельём, и говорила «скучаю так, что больно», а он отвечал «я тоже, малыш, возвращайся скорее», и его голос был тёплый, и настоящий, и мой — или я так думала, потому что в тот же вечер, оказывается, он написал Диане: «Я думал о тебе весь вечер. Когда ты приедешь?»

Я нахожу это в переписке, которую скопировала на свой телефон в ту первую ночь — всю историю, два года, каждое сообщение, каждое фото, каждый голосовой, — методично, быстро, пока Максим вешал пальто и искал тапочки в прихожей. Я не знала тогда, зачем это делаю, — пальцы работали быстрее головы, инстинкт сработал раньше логики. Теперь знаю: доказательства. Страховка. Фундамент. На случай, если сама начну сомневаться в собственном рассудке, потому что так бывает — я читала, я знаю, — преданные женщины начинают думать, что им показалось, что они всё придумали, что «Д.» — это коллега, что фото — это шутка, что «невозможно хорошо» — про рабочий проект, и мозг услужливо подстраивает реальность под ту версию, в которой можно продолжать жить, не разваливаясь на части.

Я не развалюсь. У меня есть доказательства. У меня есть блокнот. У меня есть чёрный кожаный переплёт, в котором лежит вся архитектура его лжи, разложенная по полочкам, как чертежи в его мастерской.

Вернулась я из Милана с подарками — шёлковый галстук, который он носит до сих пор, и набор итальянского кофе, который мы пили по утрам целый месяц. Максим встречал меня в Пулково с цветами — белые тюльпаны, мои любимые, он помнил, он всегда помнил, — обнял так, что у меня хрустнули рёбра, и шептал «больше никуда тебя не отпущу», и я смеялась и целовала его в шею, и была так счастлива, что хотелось умереть прямо в этом моменте, потому что лучше уже не будет.

И не стало. Потому что в ту же ночь, пока я спала в нашей постели, пропахшая самолётом и его одеколоном, он писал Диане с телефона в ванной: «Она вернулась. Скучаю. Четверг?»

Четверг. Всегда четверг.

В пятницу Максим приходит домой в половине восьмого — на час раньше обычного, — и от этого раннего прихода у меня по спине проходит холодок, потому что я уже выучила его расписание лучше, чем своё собственное, и «рано» означает «не был у неё», а «поздно» означает «был», и моя жизнь превратилась в бинарный код — ноль и единица, Диана и не-Диана, ложь и пауза между ложью.