Я уже боюсь его. Не потому, что он опасен. А потому, что рядом с ним я чувствую — впервые за эту неделю, впервые за, может быть, гораздо дольше, — что мне хочется снять маску. А я не могу. Мне ещё рано. Мне ещё нужна моя маска, мой фасад, мой бетон и арматура. Мне ещё нужно достроить то, что я начала.

Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — что маска, которую носишь слишком долго, начинает прирастать к коже. И я боюсь, что когда я наконец захочу её снять — под ней не останется лица.»

Я перечитываю написанное и понимаю, что впервые пишу не о Максиме и не о Диане. Впервые за неделю текст — не про рану, а про что-то другое, что-то, чему у меня ещё нет названия, что-то хрупкое, опасное, неуместное, как росток, пробивающийся сквозь трещину в асфальте посреди декабря.

Публикую.

Телефон вибрирует — входящее сообщение. Незнакомый номер. Открываю.

«Ева, это Роман Веретнов. Взял ваш номер у секретаря, простите за бесцеремонность. Забыл папку на столе в переговорной. Там внутри — снимки, которые я не показываю на кастингах. Личные. Посмотрите, если хотите. Или не смотрите. Или выбросьте. В любом случае — спасибо, что взяли без условий. Так давно не делал никто.»

Я встаю из-за стола, иду в переговорную, включаю свет. Папка лежит на краю стола — потрёпанная, с загнутыми уголками, и я открываю её, и внутри, за последним листом портфолио, лежат ещё четыре снимка, которых не было на кастинге.

Первый — женщина у окна. Не старая, не молодая. Она стоит спиной к камере, но в отражении стекла видно её лицо — и на нём такое выражение, что я опускаюсь на стул, потому что ноги отказывают. Это лицо женщины, которая только что узнала что-то такое, после чего мир не собрать обратно. Это лицо женщины, которая стоит в своей прихожей с чужим телефоном.

Это моё лицо. Не буквально — другая женщина, другое окно, другой город, — но выражение то же, до последней морщинки, до последней тени в глазах, и я сижу в пустой переговорной, в пустой редакции, на седьмом этаже здания на Большой Конюшенной и смотрю на фотографию незнакомой женщины, в которой узнаю себя, и думаю: он видит. Этот человек видит то же, что вижу я. Он видит правду за фасадом, боль за улыбкой, трещину за безупречной стеной.

И от этой мысли мне становится так страшно, как не было ни разу за всю эту неделю, — страшнее, чем когда я прочла переписку, страшнее, чем когда увидела синюю точку на Каменноостровском, — потому что Максим и Диана — это боль, а боль я уже научилась терпеть, а этот человек с потрёпанной папкой и честными глазами — это надежда, а надежда для женщины, которая только что потеряла всё, — это самое опасное оружие на свете.