— Тогда зачем вы здесь? — спрашиваю я, и мой голос звучит холоднее, чем я хотела, потому что холод — это моя защита, мой фасад, мой бетон и арматура, которые я выучилась строить за последнюю неделю.

— Потому что вам нужны живые снимки, а не красивые, — он кивает на стопку отложенных портфолио, которые я только что отбросила. — Судя по тому, что вы уже отбросили, нам по пути. Или я ошибаюсь, и вам нужен ещё один парень с кольцевой вспышкой и инстаграмными пресетами?

Дерзость. Чистая, неразбавленная, без примеси хамства — та дерзость, которая рождается не из наглости, а из уверенности, и я чувствую, как внутри меня что-то шевелится, что-то забытое, что-то, похожее на интерес, на любопытство, на тот щелчок, который происходит, когда ты смотришь на человека и понимаешь: он не притворяется.

Я смотрю на него три секунды — ровно три, я считаю, потому что считать стало привычкой с той ночи, когда я считала вдохи Максима, — и открываю папку.

И забываю дышать.

Его фотографии — это раны. Нет, не так — его фотографии — это то, что происходит после ран, когда кожа уже затянулась, а боль осталась, и ты видишь её не на поверхности, а в глубине, в текстуре, в тени, в том невозможном свете, который бывает только на рассвете и перед грозой. Портрет пожилой женщины у окна больницы — руки сложены на коленях, морщины как карта прожитой жизни, а в глазах такая ясность, такое бесстрашие перед тем, что ждёт за окном, что у меня сжимается горло. Рынок в Стамбуле в шесть утра — мужчина в фартуке, залитом рыбьей кровью, протягивает персик мальчику, и на лице мальчика такое изумление, такой восторг от простого фрукта, что хочется заплакать, и я не плачу, конечно, я уже неделю не плачу, но хочется. Ребёнок, смеющийся в луже после грозы, — обычный сюжет, банальный, затёртый до дыр тысячами фотографов, но у него получилось снять не ребёнка и не лужу, а саму радость, чистую, первобытную, ту, которая не знает, что мир бывает несправедливым, и поэтому от этого снимка хочется одновременно улыбнуться и закричать.

Каждый снимок — как пощёчина, от которой не хочется уворачиваться. Как правда, которую не хочется отменять.

Я закрываю папку. Поднимаю глаза. Он всё ещё стоит у двери, скрестив руки на груди, и ждёт — не нервно, не нетерпеливо, а с тем спокойствием, с которым ждут люди, привыкшие к отказам и не боящиеся их.

— Вы приняты, — говорю я.

— Вы даже не спросили про условия. — Он приподнимает бровь, и в этом жесте — ни грамма удивления, только проверка, разведка, попытка понять, кто я такая.

— Вы сами сказали: дорогой и неудобный. Значит, договоримся. Я тоже дорогая и неудобная, так что мы квиты.