Я листаю портфолио, присланные за неделю, — двадцать три папки, двадцать три человека, которые хотят снимать для Forma, — и половину откидываю после первых трёх снимков, даже не дочитывая сопроводительные письма, потому что всё одно и то же: глянцевые лица, студийный свет, идеальные позы, безупречная техника и абсолютная, мертвенная, невыносимая пустота — фотографии, которые можно повесить в любом офисе мира и ни один человек не остановится, не вздрогнет, не задержит взгляд. Хорошая фотография должна делать больно — хотя бы немного, хотя бы на секунду, она должна вонзаться под кожу и оставаться там, как заноза, как воспоминание, как запах чужих духов на рубашке мужа. Я отбрасываю ещё пять папок и думаю: где вы все, живые, где ваши раны, где ваши шрамы, неужели никто из вас ни разу не посмотрел в объектив и не увидел там что-то, от чего хочется отвернуться и невозможно отвернуться одновременно?

Дверь переговорной открывается без стука — не толкается, не приоткрывается осторожно, а распахивается, как будто человек за ней привык входить в любые двери так, будто они принадлежат ему.

— Извините за опоздание, — говорит он, — лифт не работал, я пешком по лестнице, седьмой этаж, теперь понимаю, зачем вашему зданию нужен ребрендинг.

Я поднимаю взгляд.

Он высокий, темноволосый, лет тридцати восьми — может, сорок, может, тридцать пять, у него одно из тех лиц, которые не подчиняются возрасту, а подчиняются опыту. Не красавец в классическом смысле — нос чуть крупноват, скулы слишком резкие, щетина не трёхдневная-модная, а четырёхдневная-забыл-побриться, — но интереснее любого красавца, потому что это лицо человека, который много видел и не всё из этого ему понравилось, и он не стал от этого циником, а стал кем-то, кого я пока не могу определить. В руках — потрёпанная папка с распечатками, не планшет, не ноутбук, не флешка, — бумага, живая, тёплая, с загнутыми уголками.

— Роман Веретнов, — представляется он и кладёт папку на стол, даже не садясь, даже не дождавшись приглашения, с тем спокойствием, которое бывает у людей, которым нечего терять или нечего доказывать. — Можете не смотреть. Скажу сразу: я дорогой, неудобный и не умею работать по техзаданию. Зато умею работать по правде.

У него голос — низкий, чуть хриплый, без единой ноты заискивания, и он смотрит на меня прямо, не так, как смотрят люди, которые хотят работу, а так, как смотрят люди, которые хотят, чтобы ты их понял, и мне это нравится, и я ненавижу себя за то, что мне это нравится, потому что я не имею права сейчас замечать чьи-то глаза, чей-то голос, чью-то манеру стоять, прислонившись плечом к дверному косяку, — мне не до этого, у меня дома горит стеклянный дом.