Но паники не было. Было только странное, колючее веселье. Словно я всю жизнь носила туфли на два размера меньше, а теперь наконец-то сняла их, пусть и разодрав пятки в кровь.

Я подошла к винному холодильнику. Достала вторую бутылку. Какое-то Шабли, этикетка строгая, как монашка. Штопор вошёл в пробку с приятным, почти мстительным хрустом.

Тишина в квартире была оглушительной. Это был не тот звенящий вакуум, который бывает в домах, где только что орали друг на друга. Это была тишина человека, который живёт один, работает по двадцать часов в сутки и возвращается сюда только для того, чтобы сбросить кожу.

Я прошлась по гостиной. Камин без золы. Книги по архитектуре и искусству — огромные, тяжёлые тома, сложенные идеальными стопками, словно ступени. Никаких рамочек с фотографиями из отпуска. Никаких магнитиков из Барселоны на холодильнике. Никакого «уюта», который я так исступлённо вила последние десять лет, скупая пледы крупной вязки и аромасвечи с запахом «кашемирового дерева», пока Илья спал с моей подругой, которую я сама привела в дом.

Взгляд упал на прихожую. Мой пакет так и лежал на скамье.

Рядом — очки без дужки.

Я протянула руку, чтобы коснуться их, и пальцы наткнулись на холодный пластик. Это были его очки. Те самые, в которых он вечно щурился, читая отчёты по вечерам. Какая ирония — они выглядели такими же беспомощными и сломанными, как и всё, что он называл «нашей жизнью». Почему его очки тут? Когда он успел их сломать? Я прижала эти нелепые сломанные очки к груди.

Слёзы пришли не сразу — сначала появилось то самое давящее чувство, когда горло сжимает чья-то невидимая рука и невозможно вдохнуть полной грудью…

Это была не истерика — это была тихая, тягучая тоска, от которой перехватывало дыхание. Я смотрела на пустой, идеальный коридор Маргариты и чувствовала себя призраком, который не может найти выход из собственного прошлого.

Вся моя «уютная» жизнь, которую я строила с таким тщанием, вдруг представилась мне декорацией из папье-маше, которая размокла под дождём и теперь бесформенной массой сползала в канализацию.

Даня. Лёва.

Мальчики. Мои мальчики.

Я представила, как Лёва проснётся ночью, испугается темноты, позовёт меня, но я не приду. А Иль даже не проснётся, или, может быть, подойдет Катя… Почему нет?

Господи, я даже не могла позвонить им.

И тут я вспомнила про верхний ящик. Пакеты с молоком, подписанные датами. Старые надо брать первыми, но я в последний раз переставила их и сама уже не сразу вспомнила, где какие. Лёва болел, а когда болел, ночью всё равно просил молоко.