«Марина, для начала работы по разделу имущества и оспариванию прав опеки нам необходим официальный договор и оплата услуг. Стоимость консультаций, сбора доказательной базы и подачи иска в суд составит 650 000 рублей. Оплата до конца недели. Жду подтверждение».
Шестьсот пятьдесят тысяч. Откуда, если и первую консультацию я оплатила с трудом? Комментаторы были умнее меня и с деньгами? Или это просто дурацкая реклама.
Ну конечно. 15 000 за несколько минут, плохой что ли бизнес? Можно даже не вести дела.
Мои пальцы, дрожа от бессилия, набрали ответ:
«У меня нет этой суммы. Он всё перекрыл. Можно ли оплатить частями? Или когда мы выиграем дело?»
Ответ пришёл через минуту:
«Марина, у меня очередь из клиентов. Я не кредитная организация. Как найдёте деньги — пишите. Не теряйте времени».
Глава 11. Больше не просить
Я не кредитная организация. Как найдёте деньги — пишите. Не теряйте времени».
Экран телефона погас, оставив меня в звенящей, почти осязаемой тишине чужой прихожей. Шестьсот пятьдесят тысяч рублей. Для Ильи — это бюджет на наш обычный, ничем не примечательный недельный отпуск где-нибудь на побережье, куда он ездил «сбрасывать стресс». Для меня же прямо сейчас эта сумма означала границу между жизнью и полным, абсолютным небытием. Это была цена, отделяющая меня от права называться матерью своих собственных детей в суде.
Мне сорок один. В этом возрасте ты уже не ждёшь принцев на белых конях, но всё ещё наивно веришь, что если ты двадцать лет была «удобной», то тебя хотя бы не выставят за дверь в чужих, растянутых носках.
На банковской карте — две тысячи пятьсот рублей. Суточный паёк. Илья отмерил мне ровно столько, чтобы я не умерла от голода, но чтобы любая попытка сделать шаг в сторону — вызвать такси, оплатить гостиницу, нанять того же Громова — разбивалась о системный отказ банка. Во внутреннем кармане сумки лежала жалкая пачка наличных — всё, что осталось от сдачи в ломбарде. Бриллиантовые серьги, память о дне, когда я родила Лёву, превратились в стопку бумаги, которая таяла с каждой минутой. Пятнадцать тысяч уже ушли Громову за двадцать три минуты его ледяного презрения и один лист с сухими инструкциями.
Я сидела на холодной каменной скамье и пыталась заставить себя дышать ровно, но каждый вдох отзывался острой, пульсирующей болью в висках. Вчерашнее вино. Бокалы ледяного, кислого Шабли, выпитые на пустой, сведенный спазмом желудок. Какая же чудовищная, непростительная глупость. Моё тело мстило мне за эту слабость с жестокостью инквизитора. Во рту пересохло, язык казался шершавым, а к горлу методично подкатывали липкие волны тошноты. От меня пахло вчерашним потом, сыростью уличного дождя и этим самым кислым перегаром.