— А если я не хочу, чтобы меня защищали?
Волков смотрел устало, но внимательно. Слегка улыбнулся.
— Тогда скажите прямо. И я перестану вести дело.
Морщина пролегла между бровями. Захотелось дотронуться до его лба. Разгладить.
— И из дома выгоните?
— Да. И сменю замки и проверю кофемашину.
Я фыркнула. Он тоже едва заметно улыбнулся.
— Вы должны были рассказать про Илью раньше, — повторила я.
— Да.
— До суда.
— Да.
— Я могу отказаться от вас?
— Можете.
Он ответил без паузы.
— И вы вернёте деньги?
— Я выставлю вам счёт и учту все расходы.
Глава 21. Своя дверь
— Я выставлю вам счёт и учту все расходы, — сказал Волков.
— Пришлите утром. Дело пока ведите.
Волков кивнул. Его недоеденная тарелка уже стояла в раковине, моя так и осталась на столе.
Он снова посмотрел на телефон и перевернул его экраном вниз. Лампа отразилась в чёрном стекле. За последние десять минут Волков делал это уже в третий раз.
Я убрала свою со стола и включила чайник. На вопрос про мёд Волков кивнул.
Мёд оказался густым, ложка застряла в банке. Я размешала его в горячей воде и поставила чашку на край стола. Волков к ней не притронулся. Сидел, сцепив пальцы, и смотрел на выключенный телефон.
Пока закипала вода, он сел в гостиной на диване. Узкая чёрная консоль у окна, которую я днём приняла за письменный стол, оказалась цифровым пианино. Волков откинул крышку, включил лампу над пюпитром и поставил громкость на двойку.
— Вы играете? — спросила я.
— Иногда.
На четвёртой фразе я узнала вальс Доги.
Я помнила в основном первые три такта. Было слышно, как клавиша возвращалась под пальцем. Уставший мужчина в футболке пытался не сбиться в собственной гостиной.
Губы у него едва шевелились — считал. На меня не смотрел. Через минуту я заметила, что слежу уже не за музыкой, а за его левой рукой. Перевела взгляд на ноты.
Днём этими руками он перелистывал моё дело, ставил галочки на полях и придерживал передо мной дверь. Сейчас большой палец брал нижнюю ноту, запястье уходило в сторону, и я почему-то замечала каждое движение. Пришлось заняться чаем.
Я принесла чай и поставила на низкий столик, подальше от инструмента.
— Давно играете?
— С детства. Семь лет музыкальной школы. Потом иногда вечерами, успокаивает.
Он кивнул на раскрытую тетрадь. В нижнем углу обложки сохранилась выцветшая наклейка с синим котом. Над трудным переходом детским почерком было написано: «Папа, медленнее».
Края страниц растрепались, две были подклеены прозрачной лентой. Возле нот стояли даты десятилетней давности и короткие замечания карандашом: «не спешить», «левая», «ещё раз». Волков не переписал их в новую тетрадь и не стёр Лерины пометки.