— А кто это у нас такой рукодельник? — просил я из столовой.

— Не поверишь! — бодро отозвалась Настя. — Михаил приготовил. Даже меня накормил. И ведь вкусно вышло!

— Кто б знал, какие вы у меня талантливые, — пробормотал я, садясь за стол.

— Эй! — возмутилась Настя. — Разве не за способности нас наняли? Мы же о-го-го!

— Бесспорно! — согласился. — Просто вы оказались еще более о-го-го, чем я рассчитывал.

Удовлетворенные ответом помощники опять переключились на построение теорий, а я принялся неспешно завтракать. К еще теплой овсянке прилагались нарезанный свежий хлеб, твердый сыр, ветчина и тарелка с фруктами. Бананы и яблоки стояли на видном месте, а за ними вазочка с пастилой, которую я тут же пододвинул ближе. Видимо, меня пытались приучить питаться чуть правильнее, чем я привык. Но мне пока не хотелось радикально менять уклад. Так что я налил кофе и принялся за овсянку. Собранные наспех бутерброды и пастила скрасили удовольствие от завтрака, а вот бананам и яблокам был вынесен приговор — ждать обеда. Ну или перекуса, если я не дотерплю.

Покончив с трапезой, позвал Михаила заняться иконой. Он был полон энтузиазма и готов жадно впитывать информацию. Мы спустились в подвал, и помощник сразу направился к стеллажу, где лежала икона. Аккуратно достал ее, будто брал в руки хрупкое фамильное сокровище. Осторожно положил на стол под яркий свет лампы. Доска в целом выглядела обыденно — потемневшая от времени краска, неровные края, — но мы оба знали, что под верхним слоем скрывается настоящее чудо былых столетий.

— Готов? — спросил я и достал холст, принесенный из гостевого домика.

Михаил кивнул, но в глазах читались страх неопытности и любопытство новичка, которому предстоит увидеть фокус и узнать тайну его воспроизведения.

Я сосредоточился, разглаживая уже натянутый на раму холст. Ткань была плотной, слегка бугристой, но это нормально. Текстура должна ощущаться. При помощи плетений все равно все сгладится. Я разместил холст рядом с иконой и начал подготовку.

Провёл ладонью над тканью, активируя дар: тонкие нити энергии, похожие на едва заметные полупрозрачные паутинки серебристого цвета, потянулись от пальцев, проникая в волокна холста. Это было простое плетение восприимчивости материала к дальнейшим манипуляциям с ним. В семинарии такое называли «матрицей переноса».

Оно создавало невидимую сеть, где каждый узелок фиксировал будущий слой краски, словно пустые клетки в сотах. Холст едва ощутимо нагрелся под ладонью, волокна стали эластичнее, пропитываясь энергией. Я добавил вторую фазу — стабилизатор: кольцевые импульсы, бегущие по краям рамы, чтобы предотвратить растрескивание при переносе и выход образа за края. Всё это заняло не больше минуты, но требовало огромной концентрации и сил. Михаил сосредоточенно следил за каждым движением, затаив дыхание. Что-то отмечал в блокноте.