Я никогда не была сторонницей связей на одну ночь. Я уже потеряла родителей, и у меня нет никакого желания терять кого-то еще, кто мне дорог. Секс с ним привяжет меня к нему еще сильнее, хотя я и так не должна этого допускать.
Но мне хочется чувствовать себя желанной. Окруженной заботой. В его глазах я единственная в этой комнате и единственная, кто имеет значение, — и прямо сейчас он смотрит на меня с готовностью все это дать. Пусть даже всего на несколько минут. Пусть даже все это не по-настоящему. Я все равно этого хочу.
Он принимает мое молчание за ответ.
— Дай мне свою ногу, — приказывает он, откидываясь на спинку кресла.
Как он умудряется оставаться настолько спокойным? Мне кажется, я вот-вот взорвусь.
Резко вдохнув, я сжимаю ноги, задевая при этом его колено.
— Вам…тебе больше нельзя ко мне прикасаться.
Если он сделает это, я сорвусь слишком глубоко и слишком быстро.
— Не буду, — обещает он.
Нам нужны границы.
Я сглатываю, пристально глядя на него в попытке убедиться, что он не собирается снова резко сменить тактику. Выдерживая тяжелую паузу, я выполняю его просьбу: осторожно приподнимаю ногу в сапоге до колена, подставляя ее в его выжидающую руку. Он опускает мою пятку себе на колено, и его ладонь скользит вверх по моей икре к голенищу сапога.
Прямо сейчас я жалею, что мы вообще установили это правило. Я бы душу продала, чтобы почувствовать прикосновение его кожи к моей.
Зеленые глаза остаются прикованы к моим, пока он неторопливо ведет бегунок молнии вниз, крепко удерживая одну ладонь под моим коленом. До мучительного близко к тому, чтобы коснуться меня. Болезненно рядом с той невидимой чертой на песке, которая должна удержать меня от потери контроля.
Мы ничего не сделали, а я уже тяжело дышу. Он не коснулся меня, а я уже знаю, что никогда не стану прежней.
Он ставит сапог возле дивана, а затем переходит ко второму. Мышцы живота сжимаются все сильнее с каждым дюймом расстегивающейся молнии, и мое тело буквально плавится, когда он аккуратно опускает мою ногу на подлокотник. Тот же ритуал повторяется со вторым сапогом, и когда он сдвигает мою ногу в сторону, подол платья съезжает к бедрам, открывая ему четкий вид на мои черные хлопковые трусики.
Они просвечивают сквозь колготки. Сливаясь с кружевом, они создают красивую картину специально для него — и картина эта, должно быть, действительно прекрасна, потому что при виде нее его взгляд становится хищным. Время останавливается. Он не делает ничего, только смотрит на меня. Его взор мечется от моей киски к груди, затем к лицу и обратно, будто он не может решить, какую именно часть меня поглотит первой.