Это была моя вина. Так я себе говорила.
А потом я твердила себе, что если все будет достаточно плохо — еслимне будет достаточно плохо, — он вернется домой. Он меня исцелит. Ничего из этого не произошло. И тогда на смену пришла злость.
Я делала это ради внимания, да. Но еще и потому, что хотела контролировать обстоятельства, которые контролировать была не в силах.
На секунду — на одну мучительную секунду — я пугаюсь, что Мэддокс тоже сочтет меня недостаточно хорошей.
В его глазах вспыхивает ярость, пока он продолжает смотреть. Я никогда не стыдилась своих шрамов и не чувствовала необходимости что-то объяснять. И все же Мэддокс смотрит на меня, готовый вот-вот обрушить целую тираду припасенных крепких выражений. Я уже собираюсь опустить ноги и прикрыться платьем, чтобы накричать на него первой, когда он начнет разносить меня в пух и прах.
— Эти чертовы ноги, — бормочет он себе под нос так тихо, что я едва слышу. — Идеальные.
У меня с языка уже готова сорваться просьба повторить, потому что я точно не могла расслышать это правильно. На моей коже отпечаталось мое прошлое, весь мой тяжелый багаж, а он смотрит на меня так, будто я само совершенство.
— Живо. Сними. Трусики.
Я смотрю на него, сомневаясь, серьезно ли он это. Сомнения испаряются, когда мой взгляд опускается к внушительному бугру в его брюках и я вижу болезненное выражение его лица.Я причина его страданий. Каким бы опустошенным ни было мое собственное состояние, для него это самая суровая пытка. И это дает мне власть.
Внутри все трепещет от вожделения. На этот раз я действую медленно, хотя мне никто не приказывал. Мое внимание приковано к нему, пока я томно стягиваю черную ткань по бедрам. На ней маленький черный бантик и кружевная отделка, подчеркивающая изгиб бедер. Невинно и в то же время страстно. Идеальное сопоставление с тем, что я чувствую в эту секунду.
Я высвобождаю одну ногу, позволяя белью повиснуть на другой, покоившейся на подлокотнике его кресла, и, клянусь, он перестает дышать. С гораздо большей уверенностью, чем следовало бы, я подтягиваю пятку ближе к бедру, выставляя напоказ каждый свой уязвимый сантиметр, чтобы он все видел.
Сердце замирает в ожидании его реакции.
Он смотрит.
И смотрит.
И смотрит.
Губы Мэддокса приоткрываются. Потерянный. Завороженный. Застывший.
— Искусство, — слышу я его шепот.
Я сижу на диване своего профессора, голая ниже пояса, закинув ноги на его кресло. Он смотрит на меня с внезапным благоговением.
Он качает головой, подается к краю сиденья и ведет жестокую борьбу с собой, чтобы не прикоснуться ко мне.