— Чертовски красива, — хрипит он, вцепляясь в кресло.
Сила бурлит в моих венах. Я практически вибрирую от нее. Я ставлю его на колени без единого слова.
— Посмотри, как ты промокла для меня, любовь моя, — произносит он с благоговением.
Любовь моя .
Он называет меня так уже в третий раз. Я могла бы к этому привыкнуть.
Трепет пробегает по моему телу, когда я веду пальцами по внутренней стороне бедер. Ритм его дыхания меняется, становясь коротким и резким, и сбивается еще сильнее, когда я добираюсь до киски.
Электрический разряд прошивает все тело, стоит мне коснуться пальцами сверхчувствительного клитора. Перед глазами вспыхивают белые полосы, я заставляю себя зажмуриться и подавляю рвущийся стон.
— Нет. Глаза на меня. — Его голос звучит хрипло, будто он только что проснулся.
Мой взгляд сталкивается с его взглядом. Не в силах сдержаться, я снова провожу пальцами по клитору, и от этого прикосновения мои бедра выгибаются.
Это завораживает — видеть, как его расширенные зрачки фокусируются на каждом движении.
Я никогда не считала себя садисткой. Да и мазохисткой, если на то пошло, тоже особо не была. Но вид того, как он мучается из-за необходимости держать руки при себе, пробуждает во мне какую-то зловещую часть. Это подстегивает меня, наполняя смелостью, нужной для того, чтобы надавить сильнее и ласкать себя так, как я люблю делать это глухой ночью.
Моя голова откидывается на спинку дивана, когда наслаждение усиливается. У меня никогда раньше не было зрителей, и я ловлю себя на мысли, что мне нравится порочность происходящего. До тех пор, пока на меня смотрит Мэддокс.
Его взгляд прослеживает за каплями влаги, стекающими по моему бедру.
— Ты изрядно испачкала мой диван.
На следующем движении пальцев я прерываю стон судорожным вздохом.
Кружевные оборки лифа виднеются над изгибом выреза, и он хмурится, воспринимая их как личное оскорбление. Подавшись вперед, он развязывает завязку, скрепляющую верхнюю половину моего платья. Шелковая ткань соскальзывает, открывая ему беспрепятственный вид на мой черный лиф.
Прядь каштановых волос падает ему на лоб из того растрепанного беспорядка, который устроили его собственные руки. Сухожилия на его предплечьях натягиваются от того, с какой силой он вцепляется в подлокотник, и из меня вырывается первый сдавленный стон.
Этот звук ломает его. Только так можно описать то, как он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, — он лишь в последний момент удерживает себя от того, чтобы разрушить установленный нами барьер.
— Ты сводишь меня с ума, Рейна.