Я видела её край прямо за стеклянным уродством, похожим на терку для сыра, которое торчало здесь как гнилой фрукт. Я называю это место своим персональным филиалом ада, все остальные — юридическим факультетом Крессвелла. Оно заменило собой неоклассическое здание из бурого камня, сгоревшее около десяти лет назад.

Мимо сновали люди: кто-то кутался поплотнее в пальто, кто-то жонглировал книгами или балансировал с холстами в руках. Кое-кто пристроился на краю фонтана, чтобы перекусить или просто поболтать.

Я опустила голову, избегая зрительного контакта. Место огромное, студентов еще больше. Здесь не принято знать всех в лицо. Но те, кто знает меня, понимают, что мне здесь не место. Из-за обстоятельств меня считают…странной . Девчонка с мертвыми родителями, которая перевелась через всю страну посреди выпускного года, чтобы снимать поехавшие видосы — как выразился один парень из киноклуба.

Масла в огонь подливало и то, что я не записывалась ни в какие сообщества или кружки. Всех, кого я знаю в Крессвелле, я знаю через Кими. Я просто её вечная спутница. Лоуренс не видел меня такой, и мне это слишком сильно нравилось.

Музыка в наушниках гремела так, что едва не шла кровь из ушей. Помогало это плохо, ведь я буквально засыпала на ходу. В довершение всех бед я запыхалась и теперь пыталась отлепить шарф от вспотевшей кожи — пришлось бежать через весь кампус на самый край восточной стороны, к викторианскому зданию, где находилось большинство лекционных залов.

Мне нужно попасть в аудиторию пораньше, чтобы заставить Брэдфорда объяснить, почему моя последняя работа заслужила лишь жалкую тройку. Обычно после лекций он не в духе, так что остается надеяться на его благосклонность, если я перехвачу его сейчас.

Музыка оборвалась, стоило мне спустить наушники на шею. В прошлый раз, когда я заявилась в них на лекцию Брэдфорда, он пригрозил конфисковать их как в какой-нибудь средней школе, только здесь стены украшала живопись, а массивные столы из красного дерева каким-то чудом пережили набеги целых поколений студентов.

Желваки на челюсти непроизвольно заходили ходуном, готовясь к общению с этим человеческим воплощением вирусной инфекции. Вот только Брэдфорд не развалился в своем кресле, поглаживая пивное брюхо. И его застоявшееся амбре не ударило в ноздри сразу у порога. Нет, в воздухе витало нечто… мужское. Запах бергамота.

В аудитории не было никого, кроме человека, прислонившегося к кедровому столу. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, а очки плотно сдвинуты на переносицу. Его внушительная фигура выглядела расслабленной, непринужденной, но утонченной; он был полностью поглощен книгой. Я невольно скользнула взглядом от его начищенных туфель к черным брюкам, выше к шерстяному жилету и клетчатой рубашке с галстуком. Затем к легкой щетине, полным губам и, наконец, к его глазам цвета ядовитого плюща.