Воображение играет со мной злую шутку: мне кажется, что длинная тень от мебели — это человек. Через каждые несколько шагов я замечаю очередной предмет с эмблемой улья. Ящики, знамена, книги, вазы; чем дальше я прохожу, тем чаще они попадаются, пока не исчезают совсем.
Я сворачиваю за поворот и замираю на месте. Во рту пересыхает, пока я медленно вращаюсь на месте. Это не просто туннель. Это катакомбы.
Ряды черепов и бедренных костей, сложенных у стены в виде арочного узора. Мои пальцы дрожат, сжимая телефон, когда я подхожу ближе.
Они выглядят настоящими и очень, очень старыми.
Я отступаю, резко разворачиваясь в ту сторону, откуда пришла. Еще не поздно сбежать и забыть все, что я видела.
И все же я иду вперед в поисках ответов, которые уже не вернут ни одного из моих родителей.
Несмотря на постоянный страх, пульсирующий в затылке, я открываю рот от изумления, рассматривая стену. Если отбросить кошмарность обстоятельств, это поистине поразительно.
Очень скоро катакомбы заканчиваются, упираясь в единственную дверь. Я зашла слишком далеко, чтобы отступать сейчас — по крайней мере, так я говорю себе. Я выключаю фонарик, ставлю телефон на запись, крепче сжимаю электрошокер, считаю до десяти и приоткрываю дверь.
Именно здесь встречаются эти «пчеловоды». Я знаю это так же хорошо, как свое собственное имя.
Осторожно расширяю щель, чтобы заглянуть внутрь — и мое сердце пропускает удар. Словно я прокралась в портал в иную вселенную и шагнула прямо в Версаль. Высокие расписные потолки, огромные мраморные колонны и хрустальные люстры, витиеватая золотая лепнина и панели. Резкий контраст с туннелем, по которому я только что прошла.
Какэто может находиться под Крессвеллом?
Вдохнув, я приоткрываю дверь шире, прислушиваясь, не выдаст ли какой-нибудь звук, что кто-то заметил мое вторжение. Ничего.
Осмелев, я высовываю голову в помещение, похожее на кабинет — пустой кабинет. Я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Вдали раздаются аплодисменты, сердце подпрыгивает к горлу.
Звук обрывается. Оглядывая комнату, я изучаю каждый ее дюйм, останавливаясь на картине на угловой стене. Щурясь в тусклом свете, я различаю мужчину в изысканной одежде эпохи Регентства, с короной на голове и пастушьим посохом в руке; он стоит на поле в окружении овец. Три волка, скрывающиеся под овечьими шкурами, подкрадываются к центру, где стоит царь-пастух.
Предсмертные слова мамы о поиске пастуха шепчут где-то на задворках сознания, заглушаемые мыслью, что картина выполнена в стиле Мэддокса. Это подтверждает то, что я уже знала: Мэддокс замешан в этом.