— Я выйду первым, чтобы тебя никто не увидел.
Я хватаюсь за его плащ, чтобы он понял, насколько я серьезна, но чуть не теряю нить разговора, когда моя рука касается его груди.
— Начинай говорить, иначе я буду кричать.
Я нагло вру. Если он не хочет моей смерти, ему придется дать мне то, что я хочу.
Наши взгляды одновременно становятся жесткими, и мы смотрим друг на друга, ни один из нас не желает отступать. У него есть нужные мне ответы. Я не имею на них права и не заслуживаю их, но я узнаю их — так или иначе.
Должно быть, Мэддокс видит решимость на моем лице, потому что он прерывает тишину первым, как раз в тот момент, когда из соседней комнаты доносятся очередные аплодисменты.
— Мы выведем тебя отсюда. А потом я отвечу на некоторые твои вопросы.
Этого недостаточно.
— Мы идем вместе, и ты рассказываешь мневсе , что я хочу знать, или я никуда не пойду.
— Этому не бывать, — говорит он с высокомерием, уже не удивляющим меня.
— Если я постараюсь, уверена, что смогу пробраться сюда снова.
Это произойдет, если я не смогу узнать то, что хочу, от него.
Мы замираем, когда открывается дверь. Кто-то спотыкается, выходя наружу и отхаркиваясь от кашля. Мэддокс обхватывает меня рукой, прижимает к себе и разворачивается, заслоняя от проходящего мимо человека. Я вцепляюсь липкими от пота руками в плотную ткань его плаща, пока он поглаживает мою спину, но это почти не успокаивает — меня не покидает страх, что нас обнаружат.
Но если задуматься, я держусь за него не поэтому. Просто не уверена, появились ли слезы на моих ресницах от страха, истощения или от горечи потери — его я тоже теряю.
Мэддокс поддевает пальцем мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Его тяжелое дыхание смешивается с моим, пока я смотрю на него, окутанного тенями. Темнота залегает под линией его челюсти и очерчивает губы, подчеркивая их мягкость. С такого расстояния невозможно не заметить запавшие глаза, рассказывающие историю недель бессонных ночей.
Назойливые бабочки в моем животе поддались ошибочному убеждению, что он мучается, потому что скучает по мне, и от этого мне становится только грустнее.
Мы застряли в этом лимбе: он говорит, что я ему не нужна, но смотрит так, словно я — единственное, что для него важно. Мне никогда не исцелить свое разбитое сердце, если он будет продолжать возвращаться, чтобы разбивать его снова, и, глядя на него, я вспоминаю ту фантазию, в которую обманом заставила себя поверить как в реальность.
— Хорошо, — неохотно говорит он, когда человек входит в одну из других комнат, разрушая наваждение.