Если Мэддокс расскажет мне то, что я хочу знать, мы сможем вернуться к тому, чтобы быть чужими людьми. Ему не нужно усложнять ситуацию больше, чем это необходимо.
Тихо ступая следом за ним к квартире, я вижу, как он вводит код от входной двери: 26474. Кажется важным, что он позволяет мне его увидеть. Надежда — самое коварное из чувств — расцветает в моей груди. Помотав головой, я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто переставлять ноги.
Я и представить не могла, что Мэддокс владеет жильем в этом здании. Половицы здесь неровные, в каждом углу паутина, а на перилах то и дело не хватает планок. Самое поразительное, что Мэддокс купил недвижимость в доме, где стены выкрашены в разномастные теплые и холодные тона.
Предательский голосок в моей голове все еще поет свою песню, и живот сжимается от неуместного ликования.Он показывает мне больше себя .
Я бормочу слова благодарности, когда он отступает, пропуская меня в квартиру первой. Когда загорается свет, в груди поселяется странное чувство. Здесь так… обычно.
— Я прихожу сюда после убийства, — объясняет Мэддокс, читая мои мысли. — Или чтобы скрыться от всех. Это мое любимое место в городе.
Не знаю, что удивляет меня больше: то, что у него не одна конспиративная квартира, или то, что он добровольно делится информацией, о которой его не просили.
Ничего не говоря, я оставляю обувь у двери и продолжаю изучать его жилье, пока он хлопочет на кухне.
Это стандартная студия открытой планировки с диваном, письменным столом, кухней и всем остальным, что я и ожидала увидеть. На сушилке посуда, на журнальном столике — стакан воды, посреди столешницы — пачка крекеров, а рядом с телевизором даже стоит растение. Кровать за открытыми французскими дверями не застелена. В корзине для белья куча вещей, а на одеяле лежат джинсы.
В конспиративной квартире больше следов жизни, чем в его настоящем доме. Хотя это может быть еще одной его тщательно продуманной фасадом.
Я кладу пальто и сумку на скамью, колеблясь перед тем, как выложить электрошокер. Не заметила, как все это время сжимала его в руке.
Мэддокс жестом приглашает меня сесть на диван, пока сам заканчивает разливать чай по двум чашкам. Вид его за кухонным островом ранит сильнее, чем следовало бы. Это лишь мельком увиденная жизнь, которой у нас никогда не будет — где он заваривает нам чай перед сном и где мы вместе завтракаем утром, до того как разбежаться по делам.
Видение того, что могло бы быть.
Проглотив ком в горле, я подчиняюсь. Я сижу на самом краю дивана, выпрямившись как струна. Я пришла сюда, чтобы узнать, во что был втянут мой отец, а потом уйду. Нет нужды располагаться с комфортом и бередить себе душу еще больше.