Я с шумом выдыхаю и киваю, отворачиваясь, чтобы он не увидел упавшую слезу.
Мы не обмениваемся больше ни словом, пока он берет меня за руку и ведет обратно через кабинет и катакомбы, а затем наружу.
Мне следовало бы вырвать руку, но она остается там, где была. В его руке, где так тепло.
Прямо под моими ногами существует другая вселенная — та, частью которой был мой отец. Держать Мэддокса за руку кажется незначительным на фоне глобальных событий. Поэтому я позволяю себе этот украденный момент.
Подъезжает машина, и он открывает передо мной дверь. Я не знаю, откуда она взялась и когда Мэддокс мог ее вызвать. То ли по слепой вере, то ли по чистой глупости, я сажусь в салон, чувствуя, что мне начинает не хватать его прикосновения, как только он меня отпускает.
— Куда мы едем? — мой голос звучит хрипло. Я чувствую, как тело постепенно отказывает.
— На мою конспиративную квартиру.
Я хмурюсь.
— Почему?
То, как Мэддокс напряженно оглядывает окна, заставляет меня насторожиться.
— Если кто-то тебя видел, ты предпочла бы привести их к себе домой?
Дрожь пробегает по моим рукам. То, что мне удалось выбраться, еще не гарантирует, что я доживу до завтрашнего дня.
Я украдкой наблюдаю за Мэддоксом. Он запускает пальцы в волосы, глядя в окно. Я еще не решила, жалею ли о своем решении спуститься туда, ведь теперь я втянула Мэддокса в свои неприятности, и именно он — из всех людей — проявляет обеспокоенность.
Есть утешение в осознании того, что, несмотря на все произошедшее между нами, я знаю: он не позволит причинить мне вред. Я искренне верю, что он говорил серьезно, когда обещал дать мне ответы.
Пульс учащается при мысли о том, что я наконец-то смогу поставить точку после года постоянного ощущения собственной несостоятельности, ведь я все еще не приблизилась к пониманию того, каким человеком был мой отец, любимый моей матерью. Я бы солгала, если бы сказала, что мне не страшно узнать, во что он был втянут. Думаю, ничего хорошего.
Я действую на автопилоте, позволяя Мэддоксу переводить меня из машины в метро, потом в такси, затем снова в метро, пока мы не добираемся до ничем не примечательного жилого комплекса. В последнюю секунду я удерживаю себя от того, чтобы принять предложенную Мэддоксом руку, и обхватываю себя за плечи, чтобы избежать соблазна прикоснуться к нему.
Дыхание перехватывает, когда он кладет ладонь мне на поясницу, словно сам нуждается в этом контакте больше, чем я.
Я делаю шаг в сторону, подальше от него. Мой гнев вспыхивает при виде его обиженного выражения лица. Он не имеет права расстраиваться. Это я хотела, чтобы у нас все получилось, а он — тот, кто решил все разрушить. Сам заварил кашу, пусть сам ее и расхлебывает.