Он познакомил меня со смертью, а я уже самостоятельно осознал, что её можно превратить в искусство, в форму самовыражения, созданную исключительно ради моего удовольствия. Выбираю ли я жертв сам, потому что их глаза напоминают мне глаза отца — жестоких людей, не ведающих добра, — или иду по следу, указанному Шепардом, я вижу в смерти возможность. Шанс освободиться от осуждения и экспериментировать так, как мне того захочется.
Черная флешка с тихим стуком падает к моим ногам. Мгновение спустя раздается скрежет стула о деревянный пол, и колокольчик над дверью возвещает об уходе гостя.
Оставив оплаченный заказ нетронутым, я прячу накопитель в карман и выхожу на улицу, чувствуя, как по венам разливается знакомое, лихорадочное возбуждение. Тот факт, что мне открыли доступ к их прегрешениям, означает лишь одно: ограничения сняты, и теперь я наконец волен творить без оглядки на чужую волю.
Не хватает видения?Глубины понимания?
Если бы они только знали.
— В человеческой кисти двадцать семь костей. Ты хоть представляешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы научиться ломать каждую из них?
Слезы, пятнающие щеки Мэтью, не вызывают у меня сочувствия. Разве он остановился, когда его жена кричала и молила о пощаде? Разве он сжалился, когда она молила Бога о спасении? Нет, он не прекратил, пока её челюсть не хрустнула под его кулаками.
Мой отец считал кулачный бой уделом плебеев и варваров, оберегая свою кожу от любого прямого столкновения. Когда наступал мой черед усваивать уроки, в ход шли инструменты, избавлявшие его от необходимости пачкать руки, в то время как матери хватало и хлёсткой пощечины, на которую он великодушно не жалел сил.
Досье Шепарда красочно описывало, насколько Мэтью заслуживает страданий. Его смерть станет отличной арт-инсталляцией для полиции.
Если бы только на его месте был Роланд.
— Пожалуйста, — крупные сгустки соплей стекают по его носу, портя мне весь творческий процесс. — Мне жаль.
Они всегда так говорят.«Жаль» . Не припомню, чтобы это слово хоть раз слетало с губ моего отца. Сомневаюсь, что он опустится до этого, даже когда смерть постучит в его дверь.
Обычно я понятия не имею, о чем именно они сожалеют. Какие бы обиды ни держал на них Орден, это всегда остается за рамками досье, если только Шепард не велит мне проявить фантазию с теми, чьи тяжкие грехи требуют искупления — с теми субъектами, которых я бы выбрал сам. С мужчинами, что охотятся на собственную семью.
Любое убийство, санкционированное Шепардом, означает мою полную безнаказанность. Если только я не выбрал жертву сам, единственный вопрос, который меня обычно занимает — стоит ли маскировать всё под несчастный случай.