Орден никогда бы не стал интересоваться домашними дрязгами обычных граждан. Раз этот Мэтью не из наших рядов, значит, содеянное им было достаточно скверным, чтобы удостоитьсямоего внимания.
Тот первый раз, когда Шепард подтолкнул меня к цели, вложил досье в руку и произнес: «Выпусти всё наружу», — стал монументальной вехой в моем отрочестве. Я наконец вкусил настоящую, ничем не ограниченную свободу. Любого девятнадцатилетнего парня это бы изменило.
Как правило, моиличные проекты , если их можно так назвать, требуют недель тщательного планирования: раскадровки, идеальный музыкальный фон, анализ цвета, освещение и любые последующие картины или скульптуры, вдохновленные их смертью.
На Мэтью у меня было всего сорок восемь часов и молитва богам искусства, но это приносит плоды. Лучшие сыщики Нью-Йорка оценят красоту этой работы.
Говорят, каждый шедевр требует немного страданий. Я воспринимаю это буквально.
Пропитанная кровью киянка дробит дистальную фалангу его левого указательного пальца. Он кричит и бьется в путах, как и при каждой сломанной кости до этого. Атмосфера — важная часть процесса, но непрекращающийся визг раздражает сильнее всего остального.
— Ты считал?
Возможно, и считал. Я особо не слушал.
Я всё еще не уверен, какое имя дать этой работе и что из нее сотворить.
— Пожалуйста. Я не... я не знаю, кто ты. Забирай деньги! Всё забирай.
Он заходится плачем, когда разлетается проксимальная фаланга.
— Нет, спасибо. У меня и своих достаточно.
Я осторожно поправляю его тело, чтобы кровь оставалась в определенных границах. Если она пропитает ковер, я буду крайне расстроен. Возможно, мне даже придется начать всё заново.
— У меня... у меня жена и дети.
— Ах, да. Линда. Я навещал её на работе. Прелестная леди.
Совсем не похожа на мою мать.
— Мои дети...
— Ночуют у друзей, я в курсе.
— Ты не можешь...
— Делать это? Думаю, фраза, которую ты ищешь:«тебе не следовало бы этого делать» . — Я прицеливаюсь для следующего удара. — Позволь мне упростить задачу, составив предложение. «Я, Мэтью Коллинз,не должен был избивать свою жену.»
— Нет! Я примерный семьянин! — умоляет он. Роланд выдает ту же тираду во время своих предвыборных кампаний на пост святого покровителя. — Мы ходим в церковь каждую неделю. Я... я бы никогда не тронул...
— На каком мы остановились? — Под киянкой хрустит еще одна кость. — Тринадцать, — отвечаю я за него.
Он отчаянно извивается, пытаясь обрести свободу, но я плотнее прижимаю его к полу. Стоит мне надавить на месиво, в которое превратился его локоть, как тишина комнаты окончательно разрывается от его нечеловеческого воя, становящегося единственным ритмом этого вечера.