В вагоне стало немного легче. Оцепенение в кончиках пальцев не проходило, мешая уверенно сжать ручку, чтобы запечатлеть обрывки мыслей в блокноте перед следующей лекцией. Мои записи выглядели как неровные каракули, но суть их была предельно ясна.
Я знала наверняка, что это дело рук Тени.
Каждая метка на коже несчастного выглядела пугающе осмысленной. Продольные надрезы, рассекающие тело, напоминали работу искусного мастера, который с фанатичной точностью вымерял каждый миллиметр, стремясь к безупречной симметрии. А этот отсутствующий безымянный палец? Тонкий намек на супружескую неверность или нечто более зловещее? К чему были эти затупленные ножи, вогнанные в запястья? Возможно, чтобы не просто убить, а растоптать остатки воли, превращая последние минуты жертвы в чистый, концентрированный ужас.
Тень Беклина всегда был одержим деталями своих инсталляций, но при всей сложности декораций центром его извращенного миравсегда оставался Человек. Он не прощал небрежности: ни в хаотичном на первый взгляд расположении подушек, ни в том, под каким углом был сложен забытый на кресле плед. Даже объем воды, застывшей в стакане на прикроватной тумбе, имел свое значение в этой симфонии смерти.
На первый взгляд сцена преступления могла показаться результатом стихийногопорыва страсти , но за этим хаосом я видела нечто иное. Что-то пошло не так, какой-то случайный звук или тень заставили его нарушить ритуал. Скорее всего, он просто разочаровался в результате и, в попытке уничтожить неудавшееся полотно, превратил всё вруины .
Я вскидываю голову на резкий звук, когда кто-то поблизости роняет телефон, и дребезжащий удар о грязный пол вагона разрезает тишину. Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, короткую вспышку узнавания, и он поспешно наклоняется. Темные непослушные пряди рассыпаются по его лбу, закрывая лицо.
Кажется, он ходит на одну из моих лекций. Эндрю? Алекс? Имя вертится на кончике языка, но никак не желает обретать четкую форму. По-хорошему мне стоило бы его запомнить, ведь его лицо мелькает в толпе кампуса постоянно. В голове даже проносится шальная мысль: может, попытаться заговорить? Стать кем-то большим, чем просто случайными прохожими в этом огромном городе, где количество моих друзей можно пересчитать по пальцам одной руки.
Я невольно замираю, внутренне готовясь к дежурной улыбке или пустому светскому вопросу, который неизбежно разрушил бы хрупкий поток моего вдохновения. Но ожидания не оправдываются. Он выпрямляется и тут же отводит глаза, демонстративно уставившись в окно, будто меня здесь нет. Его безразличие ощущается почти физически, обрывая едва зародившееся любопытство и оставляя меня наедине с холодным равнодушием уносящегося в тоннель поезда.