Его ядовито-зеленые глаза расширяются, а затем брови снова сходятся у переносицы в тяжелой гримасе.
— Что-то случилось?
Голос Мэддокса, вернееШоу , звучит с неподдельной тревогой.
Этот вопрос заставляет мою землю уйти из-под ног, а в груди снова зарождается то самое странное чувство, что преследовало меня прошлой ночью. Я ожидала едкого замечания о том, что сейчас не часы приема или что мне следовало записаться заранее, ведь в университете поговаривают, что он крайне щепетилен в вопросах своего покоя.
— Мы можем поговорить? — я судорожно сцепляю пальцы, чтобы перестать теребить рукав кардигана. — По поводу вчерашнего.
В глубине глаз Шоу проскальзывает нечто темное. Он медлит мгновение, после чего отступает в сторону, пропуская меня внутрь, но перед этим выглядывает в коридор, проверяя, не заметил ли кто-нибудь его постыдную маленькую тайну. Мое намерение расспросить его о странном поведении мгновенно угасает — как и любое желание сейчас нарушить эту звенящую тишину.
Его студия выглядит простопотрясающе .
Не дожидаясь приглашения, я прохожу в его личное пространство.
Комната занимает угловую часть здания и плавно уходит в противоположное крыло, образуя очертания латинской буквы L. Послеполуденное солнце заливает своим светом холсты, заполонившие всё пространство студии. Они висят на темно-зеленых стенах, теснятся стопками прямо на полу или же гордо возвышаются на мольбертах, приковывая к себе внимание. Повсюду расставлены глиняные скульптуры — причем одни из них требуют последних штрихов, в то время как другие кажутся бесконечно далекими от завершения.
Здесь есть абсолютно всё, что может ему понадобиться. У одной из стен приютилась небольшая кухонная зона с холодильником, переносной плиткой и микроволновой печью. На кожаном диване небрежно брошено скомканное одеяло, а подушка опасно накренилась, едва не соскальзывая на персидский ковер.
Мне не доводилось слышать ни об одном другом профессоре, которому была бы дарована подобная роскошь. Я почти уверена, что остальным преподавателям искусства полагаются крошечные унылые кабинеты и общие мастерские, которые нужно бронировать заранее. И всё же он устроился здесь, как настоящий монарх. Полагаю, такое огромное пространство необходимо ему для того, чтобы в нем уместилось его непомерное эго.
Шоу не делает ни единой попытки остановить меня, когда я прохожу вглубь комнаты, — и я расцениваю это как безмолвное приглашение.
Мои губы невольно приоткрываются, пока я жадно впитываю взглядом каждое незавершенное произведение. Мне приходится спрятать руки в карманы, чтобы подавить искушение перебрать стопки оставленных холстов и сдернуть ткань с его скульптур. Мольберт в центре мастерской манит меня к себе, пока я не оказываюсь всего в паре футов от текущей работы Шоу.