Мы заходим в подъезд. Тут тепло и чисто. Лифт, коридор, ключ в замке. Ни суеты, ни свидетелей. Квартира огромная, оформлена под открытый лофт, но мне не до дизайна.
Дверь за спиной закрывается. Щелчок негромкий.
Внутри всё сжимается.
Свет в прихожей мягкий. Полутени. Тишина. Ни музыки, ни чужих голосов, ни шума улицы — будто город остался за сотни километров.
— Снимай куртку, — приказывает он, бросая ключи на консоль.
— Я не останусь.
Фраза звучит слабее, чем хотелось бы.
Он поворачивается ко мне медленно. Смотрит так, что остаток воздуха застревает в груди.
— Останешься.
Ни спора. Ни объяснений.
— У меня нет причин вам верить.
— А у меня нет причин отпускать тебя обратно на улицу. После всего, что ты натворила, думаешь, я для разговоров тебя сюда привез?
Жар поднимается к лицу. О последней фразе стараюсь вообще не думать.
— Натворила?
— Связалась с Баратовым. Следила за мной. И напоследок притащилась в клуб. — Он делает шаг ближе. — Продолжать?
Отступать некуда. За спиной уже стена прихожей. Дистанция между нами съёживается до опасной, знакомой близости. И вместе со страхом приходит другое — то, что я больше всего ненавижу в себе рядом с ним. Тот самый предательский отклик, который не вовремя просыпается в теле и всё только усложняет.
Он замечает.
— Ты дрожишь, — произносит тихо.
— От злости.
— Ври кому-нибудь другому.
Пальцы касаются подбородка. Легко. Но в этом касании больше контроля, чем в любой силе. Он приподнимает моё лицо, заставляя смотреть прямо на него.
— Слушай внимательно. Сейчас ты пойдешь в душ. Потом запрыгнешь в постель, и я посмотрю, как быстро ты перестанешь спорить.
— Вы не можете…
— Еще как могу, и ты скоро сама в этом убедишься.
От его слов к горлу поднимается желчь.
— Вы думаете, я просто соглашусь?
Он наклоняется ближе. Настолько, что снова чувствую его дыхание. Почти как тогда. В клубе. До поцелуя. До унижения. До всего, после чего к нему стоило бы испытывать только ненависть.
— Нет, — говорит он спокойно. — Я думаю, ты сама ко мне потянешься.
И вот теперь в голосе впервые звучит что-то по-настоящему жёсткое.
— Потому что пока ты рядом со мной, тебя хотя бы не пристрелят в подворотне за длинный язык и глупое любопытство.
Сердце сбивается.
Внутри всё протестует. Хочется спорить, кричать, ударить его, уйти, исчезнуть. Только идти некуда. И всё, что у меня осталось, — этот человек, которого стоило бы бояться не меньше других.
Он убирает руку от моего лица так же спокойно, как коснулся.
Будто уже получил всё, что хотел.
И это злит сильнее, чем его слова.
— Я не вещь, — вырывается резко.